Из дальних лет. Воспоминания. Том третий

Князь Юрий Николаевич Голицын сочинил в честь этого события квартет, который и был исполнен в день праздника под его руководством. Народу была такая толпа в доме и у подъезда, что полиция явилась к дому охранять от неизбежного воровства в таких случаях.

Незадолго до этого праздника в Лондоне случилось одно замечательное событие: в книжном магазине Трюбнера, в который все путешественники являлись для покупки книг и за адресом Герцена, служил какой-то поляк Михайловский, который говорил немного по-русски. При появлении русских в лавку Михайловский подходил к ним, давал адрес Герцена, вкрадчиво узнавал фамилию путешественника и записывал ее в особый список. Когда набралось несколько сот имен, список был через посланника препровожден к императору; но царь-освободитель, не читая, бросил этот список в пылавший камин^{69}. Посланник был переведен.

Приезд Бакунина был несчастием для русской типографии. Герцен это предвидел, когда получил письмо Бакунина из Америки, извещавшее о его скором прибытии в Лондон.

Личность Бакунина была странна и замечательна: умный, начитанный, обладающий даром слова, проникнутый немецкой философией, он иногда был малодушен как ребенок, которому хочется какого-нибудь дела: если печатать, то прокламации; если действовать, то все везде поставить вверх дном, ничего не щадить, никогда не задаваться мыслию, что из этого может выйти, — идти напролом! Таким образом он многих сгубил в России, хваля их незаслуженно в письмах к друзьям или родным.

Герцен, напротив, жалел каждую личность. Он никогда не писал в Россию^{70}. «Зачем? — говорил он. — Мы ведем беседу в „Колоколе“; пусть отвечают, а мы напечатаем». Он не любил давать и портретов своих возвращавшимся в Россию. «Зачем? — говорил он, — могут выйти неприятности».

Бакунин часто вредно влиял на Герцена, не прямо, а через Огарева, что видно из собственных писем Герцена. Герцен часто уступал Огареву даже вопреки своим взглядам. С одной стороны, это вредило «Колоколу», с другой — печать в России была менее стеснена, многое можно было говорить и дома. Сверх всего, большую часть русских оскорбляли горячие статьи Герцена о Польше.

Появление Бакунина повредило еще тем, что его стали смешивать с Герценом. Сочувствие Герцена к страждущим полякам толковали иначе. Герцен никогда не симпатизировал и не принимал участие в польских делах и не звал русских под польские знамена^{71}. Раз, в шестьдесят пятом году, была напечатана статья с названием «В топоры»; писал ее не Герцен, но он виноват был тем, что допустил ее в «Колоколе»^{72}.

Алексей Алексеевич Тучков, отец Натальи Алек^ сеевны, жены Огарева, резко заявил как Герцену, так и Огареву, что они сами не знают, какие последствия могут быть от такого воззвания.

Это замечание повело к охлаждению между Алексеем Алексеевичем и Герценом[87].

Герцен не был и не мог быть деятелем-практиком даже по своему положению добровольного изгнанника, — он был отголоском мыслящей России, а в общественной жизни России тем, чем был Белинский в литературной жизни ее. Разве это не служение родине?^{73}

В Лондоне Огаревы заняли один дом с Александром. Герцен был рад им безмерно и плакал как ребенок, увидавшись с ними.

Спустя год по приезде Огаревых в Лондон, их стали звать из России обратно на родину. Огарев отвечал на призыв в «Колоколе» отказом в форме письма^{74}.

«Полярная звезда» и «Колокол» шли превосходно.

«Колоколу» часто вредил Бакунин своими слишком горячими симпатиями к Польше.

В 1857 году Александр напечатал в «Колоколе» письмо к императору Александру Николаевичу, в котором радостно приветствовал его со вступлением на престол^{75}.

Началось новое царствование.

С новым царствованием почувствовалась необходимость коренных реформ как в обществе, так и в высших государственных сферах.

Вместо мечтательных стремлений к свободе, стал на очереди практический вопрос «уничтожения крепостного права». Герцен в больших и мелких статьях высказывал свои взгляды на основные начала «освобождения крестьян с землею».

Политическим практиком, в точном значении этого слова, Александр не был; в своих сочинениях он касался политики только с теоретической точки зрения, и, несмотря на то что в них политические события играют видную роль, все они чисто литературные.