Избранные сочинения

Фивейски молньи и перуныРосой тиисской упоять.

То есть фивского певца Пиндара песни умягчать тиисским или анакреонтическим тоном. Николай Александрович Львов переложил на русский язык стихи Анакреона по буквальному переводу с подлинника одной духовной особы, известной ученостью и знаниями и именно Евгения, Таврического архиепископа, который перевел Вергилия на греческий язык и известен многими учеными сочинениями. Буквальный перевод Анакреона в стихах был напечатан и остался ныне у немногих.

Кто памятник над мной поставит и пр.

Львов, будучи гораздо моложе автора и обещая в одном к нему письме соорудить памятник, сам скончался прежде автора.

Уж слезы Лизы и супруги и проч.

Львов оставил по себе супругу, двух сынов и трех дочерей, из коих старшая была Елизавета.

Ф. П. ЛЬВОВ. Николай Александрович Львов{*}

Происходя из древнего дворянского рода и не будучи человеком богатым, труд, нужда и чужая сторона (лучшие наставники в жизни!) образовали, украсили и разум его и сердце.

В нежной молодости свойство его изображалось чертами резкими и решительными. Необычайная бойкость, предприимчивость и устойчивость в преодолении всякого затруднения заставляли и отца и мать его думать часто, что (как говорится) не сносить ему головы своей.

Надобна ли ему какая игрушка? Он изломает стол, стул, что встретится, и игрушку своими руками сделает. Станет ли кто выговаривать ему шалость? Тот же стул полетит ему в лицо. Надобно ли, чтоб на домашней кровле вертелось колесо по ветру? Молодой художник утверждает его своими руками и бегает по крыше, как по полу.

Таков он был, доколе умственные способности его не могли равняться с деятельностью телесного; но когда в отроческих летах лишился он отца своего, горестное сие событие, новая забота об оставшихся в сиротстве матери с сестрами как будто возбудили дух его.

Разум пылкий, изобретательный, любопытный, к впечатлениям отверстый и скоро объемлющий, скоро истребил в нем упражнения праздные! Беспечность и забавы сельские, единого движения требующие, усыплять его более не могли.

Будучи записан гвардии в Измайловский полк, он пустился в Петербург и явился в столицу в тогдашней славе дворянского сына, то есть лепетал несколько слов французских, по-русски писать почти не умел и тем только не дополнил славе сей, что, к счастью, не был богат и, следовательно, разными прихотями избалован не был. Явясь в полк, помещен он был в бомбардирскую роту и ходил наряду с другими учениками в полковую школу.

Тут уже острота разума его отыскала ему товарищей, на него похожих. Согласные склонности, одинакие упражнения составили из них кружок, в котором труды ученические, наперерыв друг перед другом оказываемые, составляли молодых их лет блаженство. Тут вырастали переводы; тут вытверживались лучшие стихи разных авторов; тут совершались первые опыты в стихотворстве, в рисованье, в музыке и проч., и тут же открывалось в нем врожденное чувство ко всему изящному.

В скором времени непрестанные труды соделались пищею ученику нашему, явился в нем Гений, труды его облегчающий и его руководствующий. Не было таланта, к которому бы он был равнодушен, не было таланта, к которому бы он не проложил собственной своей тропинки, все его занимало. Все возбуждало его ум и разогревало сердце; и что удивительно — я не знаю предмета, разумом украшенного или вдохновением сердца созданного, в каком бы то роде ни было, который бы в нем не впечатлелся.

Он любил и стихотворство, и живопись, и музыку, и архитектуру и механику. Словом, он был любимое дитя всех художеств, всякого искусства. Казалось, что время за ним не поспевало, так быстро побеждал он грубую природу и преодолевал труды, на пути знаний необходимые!

При таких дарованиях отеняла его иногда ипохондрия, подруга душ чувствительных, но необыкновенная острота разума, решительное чувство ко всему изящному и обхождение, имеющее в себе нечто пленительное в часы веселые, составили ему отличные знакомства, продолжавшиеся во все течение его жизни; известные ныне по литературе российской люди были ему и друзья и товарищи. Хемницер, Державин, Капнист, Елагин, Храповицкий, Хвостов и проч. составляли обыкновенную его беседу; и в оной г. Львов был в виде гения вкуса, утверждающий их произведения своею печатью, и которые не иначе в свет показывались, как в то время, когда сей самый гений прикосновением волшебного крыла своего давал природным красотам их истинный вид и силу.