Издательский проект Петра Первого. Илья Копиевский и новые русские книги

Возможно, именно на эту статью словаря Мишо отозвался Пушкин, поместив Копиевского в «Арапе Петра Великого» в число образованнейших людей из окружения царя: «Ибрагим видал Петра в сенате, оспориваемого Бутурлиным и Долгоруким, разбирающего важные запросы законодательства, в адмиралтейской коллегии утверждающего морское величие России, видел его с Феофаном, Гавриилом Бужинским и Копиевичем…»478 Хотя во время работы над романом он мог уже пользоваться и другими, русскими материалами.

В России имя Копиевского впервые кратко упоминалось в словаре Новикова: «Копиевич, Илия, сочинил стихами панагирик, или похвальное слово на победы Петра Великаго; также сочинил Латинскую с Российским грамматику, и перевел книгу Деграфа, или морское плавание. Все сии книги напечатаны 1700 и 1701 годов в Амстердаме»479. Через полстолетия более подробные сведения о нем привел Н. И. Греч – сначала в «Сыне отечества», а затем в двух обзорах русской литературы480. Он стал первым, кто сообщил русским читателям о Копиевском как о переводчике и издателе, хотя и не выделял особенно его роль в петровских преобразованиях. Сразу после Греча о Копиевском как писателе и переводчике напомнил А. А. Писарев. Его статья повторяла некоторые фактические ошибки, допущенные в публикациях Греча, однако включала и новое для русского читателя: перевод заметки из сентябрьского номера «Журналь де треву» за 1711 год с перечнем названий книг Копиевского481. Не делая вывода о выдающемся вкладе Копиевского в культурные преобразования петровского времени, А. А. Писарев тем не менее указал на необходимость более обстоятельного изучения его биографии и его литературного наследия. Этими несколькими заметками и статьями исчерпываются публикации на русском языке о Копиевском до того, как Пушкин включил его в круг приближенных царя в «Арапе Петра Великого».

Складывается впечатление, что подчеркивание весомости вклада Копиевского в русскую культуру петровского времени в иностранных энциклопедиях и словарях XVIII–XIX веков целиком обязано заметкам в «Журналь де треву». В этой связи вполне логично предположить, что тщеславный Копиевский сам эти заметки и писал482. Однако на поверку это предположение выглядит не слишком убедительно. В сентябрьском номере «Журналь» за 1711 год, например, говорится, что «царь, видя в этом молодом московите ум и расположенность к наукам, послал его в 1698 г. в Голландию»483. Сам Копиевский вряд ли мог такое написать – не только потому, что это не соответствовало действительности в принципе, но также и потому, что в ученом мире Европы начала XVIII века он был небезызвестным человеком, не делавшим тайны из своего происхождения и вероисповедания. Трудно предположить также, что он во всеуслышание бесстыдно объявлял о не существовавших публикациях своих переводов Горация и Квинта Курция – такой обман также мог быть сразу обнаружен сведущими людьми. Имеется гораздо больше оснований считать, что во французский журнал эти сообщения писал не он – или, если все же он, то только, так сказать, отчасти. Скажем, Копиевский вполне мог переправлять во Францию заметки о литературной жизни в России на латыни (о том, что он владел французским, нигде нет никаких упоминаний), которые затем кем-то переводились, редактировались и печатались в «Журналь». Однако все могло быть и иначе. Например, что писавший эти сообщения француз был знаком по крайней мере с одним из печатных списков книг Копиевского и имел связи с Россией484. А может быть, материалом для этих публикаций стали сведения, ранее опубликованные в Германии и включавшие список латинских названий книг Копиевского?485 Но почему во французском журнале Копиевский представляется ключевой фигурой в петровских преобразованиях культуры начала XVIII века? Ответ на этот вопрос остается открытым. Как, впрочем, и многие другие, связанные с биографией этого человека, его сочинениями и деятельностью по просвещению «славянороссийского народа» в целом.

<strong>Копиевский и историки</strong>

Что касается историографии, то Копиевскому в ней явно не повезло. О нем, правда, немало сказано в знаменитом труде П. П. Пекарского, названного его современником А. В. Никитенко «библиотекой сведений о зачатках нашего умственного движения, возникшего из реформ Петра Великого»486. Однако эти материалы отрывочны и не создают целостного представления о его фигуре. Почти через сто лет после Пекарского к биографии Копиевского обратилась Т. А. Быкова, уделив особое внимание его книгоиздательской деятельности. Еще некоторое время спустя биографические сведения о нем обобщил и дополнил З. Новак в статье, оставшейся почти незамеченной историками. Наконец недавно важные материалы об обстоятельствах его жизни до эмиграции в Нидерланды и роде Копиевичей представили белорусские историки Д. В. Лисейчиков и Л. С. Иванова. Этими работами список основных исследований биографии Копиевского и заканчивается.