Изобрести современность. Эссе об актуальном искусстве

Во Франции, где память о женщинах, вооруженных вилами, заставляла видеть в них реальную политическую угрозу, настойчивая идеологическая ассоциация крестьянки с вневременным, живительным царством природы помогла ослабить ее потенциальные, да и актуальные возможности. Уподобление жизни крестьянки естественному порядку также способствовало обоснованию сельской бедности и необходимости мучительного, непрерывного труда, а также служило оправданием подчинения крестьянки традиции мужской тирании внутри самой крестьянской культуры. Такие работы, как «Женщина, кормящая ребенка» (1861) Милле или «Две матери» (1889) Джованни Сегантини с ее прямой параллелью между функциями вскармливания у коровы и женщины, проясняют предпосылки общества, которое отстаивает точку зрения на материнство как на «природой» предписанную женскую работу, и в то же время демонстрируют, что крестьянская женщина — простая, необразованная и, следовательно, в высшей степени «естественная» — служит идеальным означающим понятия благодетельного материнства, насыщенного историческими отсылками к христианской Мадонне с Младенцем. В «Мотыге и молоке» (1883) итальянский художник Теофило Патини создает современный, натуралистичный, мирской образ Мадонны Смирение, которая сидит и кормит грудью на той же неблагодарной почве, которую с таким трудом возделывает ее муж. В этом и ему подобных образах легко соединяются духовная и животная стороны понятия материнства. Фриц Макензен, основавший колонию художников Ворпсведе в Германии, ближе к концу века изобразил крестьянку похожим образом в картине «Младенец» (1892), где монументальная кормящая мать возвышается над горизонтом, на этот раз сидя не на земле, а на тачке, подставке, которая, по сути, служит посредником между реальностью природы и судьбой крестьян, обреченных на тяжкий труд.

Крестьянка служила также естественным проводником возвышенных представлений о религиозной вере. В таких произведениях, как «Ex-Voto» (1860)[666] Альфонса Легро или «Три крестьянки в церкви» (1883) Вильгельма Лейбля, набожность рассматривается как естественный спутник назидательного фатализма. Крестьянка служила идеальным визуальным воплощением консервативного инстинкта сохранения вековых ритуалов, передающего их из поколения в поколение посредством практики и наставления.

Однако, как ни парадоксально (поскольку идеология, в сущности, предназначена для поглощения и рационализации внутренней противоречивости), хотя крестьянская женщина считалась от природы заботливой и набожной, сама ее естественность, близость инстинктам и животному началу могли сделать из нее олицетворение ничем не стесненной, безыскусной или «здоровой» сексуальности, в противоположность более развращенному, испорченному эротизму городской девушки из рабочего класса. Иногда эта сексуальная сила завуалирована идеализацией, как в работах Жюля Бретона, который специализировался на приукрашивании эротических прелестей крестьянской девушки для ежегодных Салонов и услаждения коллекционеров-нуворишей американского Среднего Запада. Иногда она подается более открыто и грубо, как в картине Антуана Воллона «Женщина из Ле Поле, Дьепп» (1876) с откровенным декольте главной героини-крестьянки. Но в любом случае естественная роль крестьянки как воплощения приземленной сексуальности является таким же важным элементом визуальной идеологии XIX века, как и ее воспитательная или религиозная роли[667].