Изобрести современность. Эссе об актуальном искусстве

Бретон, специализировавшийся на изображении очаровательно провокационных работниц полей, буквально видел в своих героинях естественную прелесть живых современных произведений искусства. Он считал, что благодаря здоровому труду на свежем воздухе фигуры девушек улучшаются, что ежедневная работа в полях помогает придать их телам пропорциональность и грациозную, исполненную достоинства осанку античных статуй[668]. Неудивительно, что крестьянки Бретона привлекали богатых американских коллекционеров XIX века: эти очаровательные женщины были бедны, они знали свое место, они не были бедными работницами-американками, что могло бы вызвать дискомфорт, они, в отличие от большинства крестьянок Милле, были физически привлекательны, — и, конечно, репертуар Бретона составляли почти исключительно женские персонажи. Так, «Песня жаворонка» (1884, рис. 125), купленная чикагским коллекционером Генри Филдом в 1885 году, надолго стала одной из самых популярных и часто воспроизводимых картин в Америке[669]. Не стоит недооценивать роль эротического влечения в популярности среди коллекционеров вроде Филда таких произведений, как «Песня жаворонка», и в привлекательности для них образа идеализированной крестьянской девушки вообще. Есть ли более уместное в глазах американского бизнесмена сочетание, чем сексуальное молодое тело, прелести которого оправданы добродетелью труда и раскрыты ношеной грубой домотканой или хлопчатобумажной одеждой? Румяная крестьянская кожа, в то время как дамы были бледными; крепкие крестьянские мускулы, в то время как дамы были изящными; ничем не скованные крестьянские тела, в то время как дамы были затянуты в корсеты; босые ступни, в то время как женские лодыжки были всегда прикрыты, — всё это заключало в себе сексуальную провокационность, которую мы сегодня уже не считываем[670].

^{125 Жюль Бретон. Песня жаворонка. 1884. Холст, масло. 110,6 × 85,8 см}

Иногда чувственная привлекательность может быть усилена отсылкой к добродетельному характеру самой работы, вступающему в противоречие с представленным образом, как в случае со «Спящей прядильщицей» (1853) Курбе. Мотив прядения традиционно отождествляется с женской домашней добродетелью. Оно считается самым женским ремеслом. Прядение было настолько исключительно женской обязанностью, что слово «прялка» (distaff) стало означать «женщину». «Протягивает руки свои к прялке, и персты ее берутся за веретено»^{93}, — говорится в Библии о добродетельной женщине[671]. Таким образом, образ спящей прядильщицы говорит нам о том, что она забыла о чувстве долга, а вместе с ним и о женской добродетели. Уже с XVI века в морализаторских образах северного искусства распущенность или по крайней мере сексуальная доступность считались следствием праздности. «Леди Распутная» — прозвище нерадивой прядильщицы на фламандской гравюре середины XVI века «Беззаботная жизнь», изданной типографией Иеронима Кока[672]; спящие прядильщицы, кружевницы и служанки изобилуют в иконографии голландской живописи XVII века; все они имеют общую коннотацию слабости моральных устоев и предупреждают женщин об опасностях потери контроля над чувствами[673]. Тему нерадивой прядильщицы можно найти и в репертуаре популярного искусства, например в эпинальской картинке^{94} «Святая Ленивица, покровительница нерадивых женщин», где моральную слабость праздности, которую олицетворяет женщина, соблазнительно развалившаяся в шезлонге и грезящая наяву, подчеркивает брошенная прялка и неопорожненный ночной горшок под кроватью, а противопоставляются ей трудолюбивая героиня за окном и паучиха, виртуозно плетущая свою паутину на запущенной оконной раме.