Kairos, критический момент. Актуальное произведение искусства на марше

Конечно, можно придать эстетике исчезновения более точные временные параметры. Исчезновение не обещает раскрытия тайны, это незнание о том, что́ случилось с тем, кто исчез (пропавшие без вести). Невозможно дать объяснение исчезновению – вот основной вывод. Но исчезновение может быть иным; не уход или смерть, где нужна «работа скорби», а, например, человек просто не пришёл на работу. Другими словами, исчезновение освобождает от всякой скорби, поскольку даёт надежду на то, что исчезнувший ещё жив, что он выжил…

53

Что такое ГУЛАГ – не убежище ли это исчезнувших, этих несуществующих миллионов сталинского режима? Здесь факт исчезновения определяется террором, который заставлял людей исчезнуть, погрузиться во время несуществования (оставив близким призрачную надежду: 10 лет без права переписки). Массовое исчезновение людей было чрезвычайно выгодно террористическому режиму, не мёртвые и не живые, как будто существующие и как будто нет, трудовая армия рабов или просто зэки, сидящие по лагерям. Массовое исчезновение людей никак не определяло реальность, которая вся состояла из дыр, прочёркиваний/пропусков, вырезаний и вымарываний. На известной фотографии все вожди вместе, рядом, потом их меньше, потом двое, потом один – исчезновение как общий режим несуществования, введённый для гражданского общества[26]. Хорошо помню, как мой сокурсник принёс на факультет небольшую книгу, изданную в середине 30-х годов. Каждая её страница была обильно покрыта равными чёрными прямоугольниками, практически на каждой строке стоял этот прочерк. Печатный механизм повторяющегося стирания. Исчезновение имён и слов, лиц и событий, то есть исчезновение предстаёт как некий код советского опыта, в центре которого – так называемое бессмертное коллективное тело, оно обладает качеством подавляющего присутствия, оно – больше, чем сама Реальность. Поэтому исчезновение входит в условия существования сталинского политического множества как одна из важнейших характеристик его исторического воспроизводства.

54

А теперь небольшой комментарий к загадочному эпиграфу.

Трудно говорить об особой прозорливости философского гения Гегеля, но в чём ему определённо нельзя отказать, так это в глубоком понимании свободы. «Единственное произведение и действие всеобщей свободы есть поэтому смерть, и притом смерть, у которой нет никакого внутреннего объёма и наполнения

; ибо то, что подвергается негации, есть ненаполненная точка абсолютно свободной самости; эта смерть, следовательно, есть самая холодная, самая пошлая смерть, имеющая значение не больше, чем если разрубить кочан капусты или проглотить глоток воды»[27]. Речь идёт о свободе всеобщей, или абсолютной, которая может быть лишь некой тавтологией, чистым и абсолютным тождеством, равным смерти. Индивидуальность не свободна в своём самосознании перед лицом своих возможностей. Индивидуальность ограничена в выражении своей свободы, за ним (выражением) следуют Дело и Произведение. В то время как абсолютная свобода скорее может быть отнесена к единичности или к многоединичному тождеству множества, его равенству самому себе. Но единичность не может быть свободна (от другой единичности), вот почему она исчезает, как только вступает в сферу абсолютной свободы – там её смерть, и там же – величайшее тождество смерти самой себе. Ведь единичность лишь составляет множество, но не выражает его

[28].

<p>Виртуальный мозг</p>

55

Но и самой симуляции как методу положен предел. Симулируется лишь то, что может быть идеально

(«ментально») представлено, а это значит, что сценой, где поднимается занавесь повторения, оказывается виртуальный мозг. Больше нет интереса к реальности телесного опыта, пластическим формам в целом, к человеческому движению, которое ранее было определяющим в художественном восприятии мира. Посредничество телесных образов устранено. Симуляции воспроизводятся, повторяются, обретают значение только на церебральном экране. Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы современное «актуальное» искусство могло состояться. Актуальность образа соотносима с волей к повторению. Симулировать можно всё, что угодно, если для этого хватает подручных технических средств, и само изготовление эрзац-объекта, заместителя реальной вещи не нуждается в повседневной реальности как критерии. Достаточно того, что восприятие полностью поглощено симулятивным объектом и доверяет ему, как реальной вещи. Иными словами, воля к повторению актуализуется посредством симулятивных практик. Искусство не размечает «свою» территорию в едином социальным пространстве, но парит, а может, падает в безграничной пустоте церебральной симуляции; восприятие предстаёт в виде сети самоактивирующихся информационных потоков, так оно утрачивает субъективный смысл и единство. Мы не имеем больше собственного мозга, и он больше не «наш» орган разума и жизни, через него не проходит воля нашего тела, он не оживляется порывами нашей души.

56