Kairos, критический момент. Актуальное произведение искусства на марше

Что происходит с нашим ТЕЛОМ сегодня? Наше тело – часть нашей душевной организации. Помимо многосложной чувствительной системы телесных образов, которые позволяют нам ориентироваться в мире, менять «места», «позиции», «установки», поддерживать силу «я», есть ещё тело-организм, как будто ближайшее к нам, но и самое удалённое. С одной стороны, тело как организм – это нечто неделимое, замкнутое, имеющее возможности для воспроизводства, способное противостоять внешним вторжениям (благодаря эволюционно сложившимся защитам). Но с другой – всё нарастающие «страхи» перед вторжением

, нарушениями целостности, глубоким проникновением, ведущим к заражению, расстройству иммунной системы. Там, где наши психические и физические силы готовы к отражению атак со стороны Другого, нам ничто не угрожает. Мы беззащитны именно как биологические существа. Новейшие биотехнологии создают предпосылки для нового понимания человеческого тела, – но без идеи организма. Так тело-организм

– ещё недавно неприступная крепость, контролируемая изнутри – перестаёт быть препятствием для проникновения Внешнего. Ричард Докинз, современный биолог-дарвинист, развивает идею генной матрицы, которую он рассматривает как древнейшее сообщество генов, чьё существование не обусловлено наличием организма; он выдвигает идею «автономного гена»: ген первичен, организм вторичен. Больше нет жёсткой границы между организмом и средой, именно фенотип определяет вместе с генной информацией базовые поведенческие реакции организма. Биологическую эволюцию конституируют не организмы, а гены, которые «индивидуально» и «коллективно» борются за своё выживание; именно гены обладают некой почти бессмертной, вневременной сущностью, нежели организмы[19].

43

Мы переходим на тот уровень наблюдения за человеческим, где оно не может сохраниться, мы исчезаем, наблюдая за собой… П. Вирилио, помнится, приводил в пример гибель Ту-144 над Парижем, когда пилоты гибнущего авиалайнера могли по бортовому ТВ наблюдать за собственным падением. Наука продвигается к таким областям управления биологическими системами, где индивид, индивидуальность (организмическая единица) переписывается на язык доиндивидуальных множеств, иначе говоря, на язык сложного порядка микровзаимодействий, где никакая личная воля и автономия субъекта не имеют места. Невероятные приключения тела в концепциях Ж. Делёза/Ф. Гваттари – там уже больше нет человеческого, там движутся захваченные машинным ритмом тела без органов

– не собранные в организмы тела-множества, тела-желания, тела-шизо. Чем больше тело машинизируется, тем меньше в нём нуждаются его собственники. Зачарованные машинным миром, окружённые им, – вокруг машины малые и большие, очень малые и невидимые, близкие к нам и те, которые уже часть нас. Современный опыт говорит, что отношение между машиной и человеком меняется на глазах, ранее всё машинное в поведении описывалось как «отчуждение» и «катастрофа». Теперь все желают стать машиной и уже являются ею. Современный человек желает стать машиной, освободиться от «устаревшего» тела и заменить его древнюю рефлекторную моторику и миметику машинной – пускай она за всё отвечает. Все хотят слиться с машиной, все хотят узнать, как «хорошо быть машиной», все хотят быть Энди Уорхолом, человеком-машиной.

<p>Образ-пространство</p>

44

Два пространства: одно – всегда заполнено и избыточно, это человеческое пространство ближайших вещей и событий, без машин и вспомогательных устройств, для Хайдеггера оно «сделано вручную», оно ближайшее к нашему телесному «я» (и часто с ним совпадает). Итак, это пространство – это способ быть

, то есть обживаться, окружать себя вещами, стремиться к заполнению; его функция – дифференцировать то, что заполняется, но отнюдь не господствовать. Именно такое пространство может считаться родственным нам как живым существам, соответствующим нашей мерности, нашему присутствию в мире.

И другое пространство – то, что опустошается, «обезличивается», – пространство, создаваемое «наукой», «техникой» и машинами – захватчицами Природы. Правда, есть и другой аспект этого же вида пространства, порабощённого тиранической властью, – иерархическое, злоупотребляющее тяжестью господства, насилием и покорностью подданных. Конфликт между центральной властью и крестьянством в древней Руси (да и позднее) снимался «бегством» в резервные пространства. Воображение искало выход в утопиях чистых пространств. Идея «вольных земель», «ухода» действительно открывала крепостным другое пространство жизни, неподотчётное имперскому произволу и насилию. Это «бегство» как раз и должно пониматься как поиск другой жизни, чью пространственную форму ещё надо создать. Отсюда архетип странника и странничества, ведь странник – это тот, кто обрёл свободу в непрерывном бегстве и отказывается от определённости своей цели; он – персонаж чистого движения, без остановок и укрытий, вневременное существо[20].