Kairos, критический момент. Актуальное произведение искусства на марше

Произведения актуального искусства не сообщаются с коллективной памятью общества. Актуальное искусство подвержено амнезии, оно – беспамятливое. Это искусство скорее забвения, нежели памяти; оно не нуждается в мнемотехнических средствах, поскольку длится/существует в наикратчайших промежутках времени восприятия и, конечно, не подчиняется нормам институциональной памяти. Актуальный художник действует так, что каждый новый его жест стирает предыдущий. Вот почему он всё время повторяется, хотя и каждый раз по-разному и с той силой новизны, которая заставляет забыть сделанное. Принцип стирания – это есть умение художника повторяться так, чтобы казаться новым и новейшим.

<p>«Работа скорби» (З. Фрейд)</p>

49

Есть и другое исчезновение, например, «естественный» уход человека из жизни. Люди знакомые и близкие, известные и не очень, как мне представляется, сегодня не уходят, не умирают, а просто исчезают… Наступает день, когда нам сообщают, что такого-то нашего знакомого или коллеги больше нет. Это известие останавливает на время наш мир, он перестаёт крутиться, но останавливается как-то странно – сжимается, уплотняется, делается меньше. Оказывается, что место, навсегда покинутое одним, не может быть занято другим. Главное здесь – слово исчезновение

, которым я почему-то пытаюсь заменить такие слова, как «уход» или «смерть». Вероятно, это связано с тем, что статус смерти в современном обществе радикально изменился, она существует теперь в некрологе, короткой памяти близких, в предельно сокращённом, стандартизованном ритуале прощания. Но больше не воспринимается как смерть, а только как прекращение способности жить. Смерть вытесняется из повседневной жизни как нечто с ней несовместимое и чуждое, крайне бесполезное и даже явно заразное. А с другой стороны, смерть – абсолютно будничное и житейское дело; есть и фатальная покорность смерти, и какая-то к ней родственная близость, почти симпатия[22].

50

Я полагаю, что исчезновением можно назвать «уход из жизни», не сопровождаемый «работой скорби» (З. Фрейд). А это значит, что оплакивание должно быть не просто прощанием, а попыткой восстановить умершего в новых правах, определить его место в жизни, которой он больше не живёт (не в смерти). Оплакивание было бы закреплением травмы, нанесённой смертью близкого человека, с её возобновляемой болью («незаживающей раной потерь близких»). Все эти уплотнения материала жизни, «смыкание рядов», отчуждение превращают её в некий идеальный кристалл воспоминания. Но что же такое «работа скорби» по Фрейду?

«Как же работает скорбь? Я считаю, что не будет никакой натяжки, если изобразить её следующим образом: критерий реальности показал, что любимого объекта больше не существует, и теперь требуется отвлечь всё либидо от связей с этим объектом. Против этого возникает понятный протест – везде и всюду можно наблюдать, что человек неохотно покидает позицию либидо, даже тогда, когда маячит замена. Про тест может быть таким интенсивным, что происходит отрыв от реальности и сохранение объекта с помощью психоза галлюцинаторных видений. Нормой является ситуация, когда принцип реальности одерживает победу. Но всё же он не может сразу выполнить свою задачу. Его реализация проводится, в частности, с большими за тратами времени и накопленной энергии; при этом в психике продолжает существовать утраченный объект. Любое отдельное воспоминание или ожидание, в которых либидо прочно связано с объектом, прекращается, перезамещается, и в нём происходит ослабление либидо. Почему этот компромиссный результат разового исполнения принципа реальности так чрезвычайно болезнен, совсем нелегко экономически обо сновать. Примечательно, что эта боль кажется нам само собой разумеющейся. Фактически же “Я” после завершения работы скорби вновь становится свободным и безудержным»[23].

Конечно, Фрейд относит «работу скорби» прежде всего к утрате самых близких. Думаю, что во всех других случаях смерть выступает в границах исчезновения и не нуждается в «работе скорби». Ценность человеческого присутствия-в-мире крайне понизилась, поэтому никто больше «не уходит», а просто-напросто исчезает, не оставляя после себя ни ощущения пустоты, ни подлинного горя, даже ни сожаления: теперь его нет. Новейший социум не терпит присутствия смерти (бодрийяровское прощание со смертью весьма характерно)[24]

– для неё нет времени, поскольку время переведено на самоуправляемый скоростной режим и никто не может претендовать на право его остановки. А ведь «работа скорби» – это попытка «убить смерть»[25].

51

Личность, включённая во множество отношений взаимодействия (горизонтальных), теряет автономию и этическую позицию, она обесценивается именно с точки зрения своей конечности, экзистенциальной неполноценности. Этическое содержание смерти утрачено, как утрачено отношение личности к самой себе – ауторефлексивная позиция.

52