Как сделан «Нос». Стилистический и критический комментарий к повести Н. В. Гоголя

Эту идею Манн развивает в книге «Поэтика Гоголя. Вариации к теме»; исследователь подчеркивает, что в романтической литературе фантастика главным образом связывалась со сверхъестественными силами. В таких случаях рассматриваемое произведение начинается со странного и таинственного происшествия, которое не поддается объяснению. По мере нагнетания таинственности автор открывает читателю, кто является носителем этой фантастической силы, доброй или злой. Даже когда фантастический элемент завуалирован, процесс выявления неизвестной силы все равно происходит, и в некоторых случаях оказывается, что причины событий были естественными. Манн напоминает, что исследователи сопоставляли гоголевский «Нос» с произведениями немецких романтиков – «Необычайными приключениями Петера Шлемиля» Шамиссо и «Приключениями в новогоднюю ночь» Гофмана, «где, во-первых, повествуется о странной потере, об утрате человеком части своего „я“ а во-вторых, возникают мотивы двойничества, соперничества, замещения персонажа его двойником» [Манн 1996: 76][34].

Один из центральных тезисов книги Манна состоит в том, что Гоголь устраняет носителя фантастического начала (персонифицированное воплощение сверхъестественной силы), и это придает тексту ощущение еще большей таинственности и причудливости. Так, у событий, происходящих в «Носе», нет непосредственного виновника, которого можно было бы преследовать, хотя тема преследования присутствует. Тем самым гоголевская повесть разрушает романтический канон. В первых же строках «Носа» читатель сталкивается с тайной, разгадки которой так и не последует. Даже когда напряжение достигает высшей точки, автор не предлагает читателю никаких подсказок. В финале рассказчику дается возможность объяснить причину произошедших событий, однако он ограничивается лишь тем, что выражает свое недоумение: «Чепуха совершенная делается на свете. Иногда вовсе нет никакого правдоподобия: вдруг тот самый нос, который разъезжал в чине статского советника и наделал столько шуму в городе, очутился как ни в чем не бывало вновь на своем месте, то есть именно между двух щек майора Ковалева» (73).

Иными словами, по мысли Манна, «Нос» отражает влияние на Гоголя принципов романтической литературы в том плане, что повесть представляет собой пародию на сочинения немецких романтиков. Как показывает исследователь, в ранних повестях украинского цикла Гоголь отодвигает носителя фантастики в прошлое (в архаическую народную культуру), в то время как в «Носе» идет дальше: полностью удаляет носителя фантастики из повествования. При помощи этого приема Гоголь пародирует не только романтические мотивы и образы, но и стиль немецкого романтизма как такового, с его основной оппозицией «реальное – фантастическое». Так в «Носе» Гоголь «рассчитался» с романтической концепцией фантастики:

Достижения романтической фантастики были Гоголем преобразованы, но не отменены. Снимая носителя фантастики, он оставлял фантастичность; пародируя романтическую тайну, он сохранял таинственность; делая предметом иронической игры «форму слухов», он укреплял достоверность самого «происшествия» [Манн 1996: 89].

Вывод, к которому приходит Манн, состоит в том, что гоголевский гротеск возникает на бытовой и прозаической, то есть реалистической основе. Этот этап гоголевской эволюции в направлении реализма исследователь называет «нефантастической фантастикой»[35].

Как и Манн, Ю. М. Лотман считает фантастический элемент в петербургских повестях Гоголя специфическим элементом поэтики писателя. Связывая повесть с «петербургским мифом», он указывает на особую значимость устной составляющей петербургского текста русской литературы:

«Петербургская мифология» Гоголя и Достоевского опиралась на традицию устной петербургской литературы, канонизировала ее и, наравне с устной же традицией анекдота, вводила в мир высокой словесности.

Вся масса текстов «устной литературы» 1820-1830-х гг. заставляет воспринимать Петербург как пространство, в котором таинственное и фантастическое является закономерным. Петербургский рассказ родствен святочному, но временная фантастика в нем заменяется пространственной [Лотман 2015: 215].