Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

В юнгеровской утопии «Рабочий» речь идет не о реальном положении рабочего класса и проблемах рабочих, а об идеальном образе (Gestalt) рабочего, как и в книге Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» (Brave New World), правда, антиутопии, завершенной в том же году. В обеих книгах говорится о современной технократии и о необходимости приспособления современного человека к свойственной ей железной иерархии. Современная утопия – это прежде всего научная утопия, связывающая смелые надежды на построение общества гармонии и равенства со способностью человека покорять силы природы. При этом подходы Хаксли и Юнгера диаметрально противоположны – то, что Юнгер утверждает, Хаксли с отвращением отвергает. Образцом подражания для современных утопий (в том числе и для Эрнста Юнгера) были романы Герберта Уэллса «Современная утопия» (1905 г.), «В дни Кометы» (1906 г.). Напротив, в «Дивном новом мире» много места отведено пародированию системы, где все подчинено законам фордизма, результат которого – устрашающая стандартизация образа жизни и личности человека[907].

Юнгер полагал, что в современном мире война – это прежде всего вопрос вооружений, поэтому грядущая война будет «тотальной», граница между фронтом и тылом сотрется и в состязании ресурсов воюющих сторон будет выкован новый солдат «поденщик смерти», каждый рабочий и инженер превратятся в солдат, производительность труда которых станет фактором военного значения. Ничто личное, индивидуальное не будет иметь значения в этой войне, только общественная и производственная динамика: «задачей тотальной мобилизации является превращение жизни в энергию, которая выльется в достижения экономики, техники, средств сообщения и в конечном итоге – на поле боя выльется в огневую мощь и движение»[908]. В «Рабочем» политика и мораль заменены особой формой эстетики, эстетики фашистской по своей сути… Это эссе было настолько важно, что Мартин Хайдеггер посвятил «Рабочему» Юнгера специальный семинар во Фрейбургском университете.

В целом между 1918 г. и концом 1930-х годов вышли книги, имевшие подчеркнуто пророческий и апокалиптический характер: «Закат Европы» Освальда Шпенглера, «Дух утопии» Эрнста Блоха, «Дух как противник души» Людвига Клагеса, «Звезда искупления» Франца Розенцвейга. Можно говорить об особом – философско-музыкальном, полунаучном, полурапсодическом жанре. В этих объемистых томах, восхитивших публику блеском стиля и смелостью обобщений, каким-то особым призрачным сиянием, есть то, что хочется назвать насильственной тотальностью. Они притязают на самый широкий охват истории и порабощают читателя своим авторитарным тоном и языком, навязывают ему под видом философского дискурса некую соблазнительную и опасную мифологию. В них есть «Rausch», то самое «опьянение», которое было признаком эпохи[909].

Примечательно согласие другого видного деятеля «консервативной революции» Карла Шмитта с Юнгером – последний избрал масштабом жизни смерть на поле боя, а Шмитт – экзистенциональное противостояние друга и врага – масштабом «большой политики». В одном случае пренебрегли человеком, его индивидуальностью, а в другом – правом. И если мобилизация, как таковая, борьба должна была стать у Юнгера высшим счастьем человека, то шмиттовские построения сводились к формуле «лучшее в мире – это приказ» (Das Beste auf der Welt ist Befehl), поскольку подлинное решение принимает только суверен[910].