Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

В целом следует констатировать, что гипертрофированная романтика у Юнгера мешалась с эстетством, снобизмом (как кажется ныне), причудливым литературным вымыслом, что, однако, не мешало его проповеди «нового национализма» быть интересной для молодежи, которую особенно привлекало славное фронтовое прошлое Эрнста Юнгера. Излишне и говорить, что значимость его радикальных теоретизирований особенно подскочила после 1929 г., когда все социальные проблемы обострились и начали прямо давить на политическую сферу. Подобно Адриану Леверкюну, герою манновского «Доктора Фаустуса», Юнгер готов заключить союз хоть с самим дьяволом, он готов погрузиться в самое дикое варварство, лишь бы достичь цели – омоложения немецкой культуры, придания ей динамики, юношеского задора, целеустремленности и воли. Людьми подобного Юнгеру типа были Антуан де Сент-Экзюпери, искавший освобождения от будней в полетах, романтических, авантюрных и весьма опасных предприятиях, или французский писатель, государственный деятель и сподвижник де Голля Андре Мальро, который, как и Сартр, ради придания жизни нового смысла предпочитал различные формы левого радикализма. Мальро был почти ровесником и в каком-то смысле двойником Эрнста Юнгера – та же героика и тот же авантюризм, то же навязчивое желание быть мужчиной и человеком действия, оставаясь созерцателем и эстетом, тот же стиль[923]. Обращает на себя внимание и параллель с творчеством и житейским поведением великолепного российского поэта Николая Гумилева: свой романтический пафос он транспонировал из поэзии в жизнь, преодолевая собственные слабости. В Первую мировую войну он поступил добровольцем в армию – по воспоминаниям сослуживцев, его буквально влекло к опасности. В своем творчестве же он исповедовал личный культ победы. Именно стремление к риску, нонконформизм побудили Гумилева вернуться после 1918 г. в Россию (он воевал в последний год на Салоникском фронте), где он, как и следовало ожидать, погиб.

Такого же точно свойства, как у названных знаменитостей, нонконформизм, отвращение к буржуазности одолевал и Э. Юнгера, что и предопределило его обращение к «консервативной революции». Юнгер оставался верен себе всю жизнь, сохраняя сильную критическую дистанцию даже к современной немецкой демократии ФРГ; такая устойчивость воззрений и темперамента достойны уважения и подражания.

Кроме того, нам, имеющим возможность в перспективе оценить тоталитаризм, не следует терять из виду историческую перспективу. Так, современный чешский писатель, сам испытавший действие тоталитаризма на художественное творчество, Милош Кундера справедливо ратовал за строго исторический подход к оценке художников, творивших в условиях тоталитаризма. Он считал, что писатели в те времена продвигались вперед словно бы сквозь туман, который искажал реальные очертания окружавших их предметов. Кундера никогда не был поклонником Маяковского, но он не понимал, как, критикуя его сегодня, можно забывать о его любовной лирике или «невероятных метафорах». Кундера писал: «Хайдеггер, Маяковский, Арагон, Эзра Паунд, Горький, Готтфрид Бенн, Сен-Жоли Перс[924] – все они передвигались в тумане, и встает вопрос: кто более слеп? Маяковский, который сочинил поэму о Ленине, не зная куда ведет ленинизм? Или мы, которые судим его десятилетия спустя и не видим окружавшего его тумана?»[925] Наверное, в таком же снисхождении нуждается и творчество Эрнста Юнгера.

4.4. Карл Шмитт и тоталитарное государство

Решение рождается с нормативной точки зрения из ничего.

Карл Шмитт[926]