Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Напротив, никакого снисхождения, на его взгляд, не заслуживали «тыловые крысы», о которых Юнгер писал в повести «Перелесок 125»: «Стоит мне только подумать, в каком окружении я мог бы сейчас находиться, среди карьеристов, зажатых в тисках профессии, за столиком в прокуренном кафе среди литераторов, наверно, я бы через полгода разнес бы вдребезги эту лавочку и уехал бы куда-нибудь в Конго или Бразилию, где их руки еще не коснулись природы. А здесь война, которая обычно так много отнимает, здесь она много и дает: она воспитывает в человеке мужское товарищество и ставит на свои места ценности, позабытые нами»[899].

По причине дистанции Юнгера к буржуазности и мещанству он поначалу положительно отнесся к нацистам и их пропаганде. Первая реакция Эрнста Юнгера на нацизм была восторженной – в 1923 г. в нацистской газете «Фелькишер беобахтер» в статье «Революция и идея» Юнгер требовал «действительной революции», знаменем которой, он полагал, будет флаг со свастикой. В конце 1926 г., подводя итог уже им написанного о необходимости «национал революционной» политики, Эрнст Юнгер отмечал, что необходима центральная идея, если стремишься к национальной политике и национальному государству: «Эту центральную идею мы можем назвать немецкой идеей, а ее желательной формой могло стать национальное, социальное, обороноспособное авторитарное государство. Единственным возможным путем к этому государству является революция, а инструментом этой революции – дисциплинированная дружина сторонников такой революции (Gefolgschaft), подчиненная верховному командующему»[900].

В 1925 г. он усмотрел в фигуре Гитлера «намек на вождя нового типа». Слово «намек» уже выражало определенную дистанцию по отношению к Гитлеру со стороны Юнгера. Со временем эта дистанция увеличивалась и к 1930 г. Юнгеру, как убежденному стороннику «революционного консерватизма», уже стало ясно, что стратегия НСДАП является чересчур легалистской[901]. Впоследствии в национал-социализме Юнгер видел вырвавшийся на волю хаос плебейских инстинктов. Но сами по себе эти инстинкты были для Юнгера лучше, чем добропорядочная буржуазность. Исходя из собственных постулатов Юнгер пришел к выводу, что лучше быть преступником, чем благонамеренным обывателем[902].

При оценке отношения Юнгера к нацизму следует помнить, что по своему духовному и умственному складу Эрнст Юнгер был нонконформистом, его жизненный девиз приведен в первом эпиграфе к настоящему разделу. По этой причине и еще по причине незаслуженно тяжелых условий «карфагенского» Версальского мира Юнгер в годы Веймарской республики пребывал в оппозиции «системе», был некоторое время в добровольческом корпусе, затем активно выступал в качестве публициста в праворадикальном журнале «Комменден», потом пытался завершить образование ботаника, но в конечном счете стал писателем, а в политической сфере обратился к разработке теории «нового национализма», целью которой было возрождение национального величия Германии. В 1931 г. в предисловии к 13-му изданию «В стальных грозах» он писал: «Мы потеряли многое, может быть, все. Но одно останется с нами навсегда: благодарные воспоминания о тебе, блистательная армия, и о мощной борьбе, которую ты вела. Сохранить эти воспоминания во времена без совести и без чести – это долг каждого, кто не только своим оружием боролся за великое будущее Германии, но и готов был отдать за эту святую цель жизнь»[903]. Юнгер упустил из виду в своем превознесении идеалов борьбы, войны, товарищества, что тот, кто готов умереть за идею, тот готов убивать тех, кто будет противодействовать этой идее… Иными словами, оперируя идеалами Юнгера, очень скоро можно перепутать детей света и исчадья тьмы…