Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Ницшеанские, сорелевские и шпенглеровские мотивы пропитывают эссе Юнгера «Рабочий», а следовательно, все та же борьба против буржуазности, рационализма и гуманизма. Юнгер исходил из того, что мировая история вступила в фазу насильственных конфликтов, победителем в этой борьбе будет напряженно и самоотверженно работающий человек – безразлично, где он это делает, у станка ли или в окопах на фронте. Следствием такой логики был культ техники, работы, плана. Рабочий у Юнгера отличался прежде всего неутомимой жаждой работы, это не пролетарий, а промышленный сверхчеловек. Книга Юнгера «Рабочий» столь же сильно исполнена пафоса промышленной модернизации, как и произведения советских публицистов того же времени; Карл Радек не случайно в юнгеровском рабочем увидел образ Ленина[911]. Коммунисты хотели считать эту знаменитую книгу Юнгера своей собственной политической литературой. Из «Рабочего», а также из других его произведений следовало, что главную задачу «консервативной революции» Юнгер понимал как ликвидацию парламентской формы правления. Капитализму, с одной стороны, и реальному социализму в СССР – с другой, Юнгер, как и Шпенглер, противопоставлял национальный социализм, трактуемый как общность интересов всей нации, но если Шпенглер игнорировал пролетариат, то Юнгер говорил от его имени. В созданном под значительным влиянием Жоржа Сореля «Рабочем» Юнгер писал о технизации и модернизации труда, о появлении новой рабочей аристократии, подобно окопной аристократии, перенося боевой пафос фронтовиков на производственный процесс. В «Рабочем» провозглашались конец буржуазной эпохи и возникновение национального, социального, имперского и тоталитарного государства. Юнгер писал, что «Германия должна была проиграть войну, потому что она, с большим сознанием ответственности подготовив частичную мобилизацию, упустила возможность тотальной мобилизации огромных областей своих духовных сил»[912].

Социальный тип рабочего определялся Юнгером иначе, чем в марксизме, – не по экономическим признакам, а исключительно с ценностных, моральных позиций. Юнгер вовсе не принимал во внимание непосредственную нужду рабочих; социальное положение и общество для него не играли никакой роли. По Юнгеру, «рабочий» – это представитель простой человеческой расы, который чувствует себя как дома в мире машин, техники. Юнгер связывал утверждение рабочего с созданием новой Германии. Немецкий историк Курт Зонтеймер был прав, когда писал, что «рабочий» у Юнгера навеян марксистской диалектикой: «За эпохой буржуазии последует эпоха рабочего, за экономикой свободного рынка и буржуазными политическими компромиссами – эпоха авторитарного господства и планирования. Все националисты в конечном счете испытывали почтения больше перед радикализмом коммунистов, чем перед „разбавленным“ социализмом демократической ориентации»[913].

В фигуре «рабочего» Юнгера обнаруживается глубокая внутренняя связь между окопным опытом Первой мировой войны и новым национализмом. Юнгеру – солдату войны – фигура «рабочего» показалась благороднейшим олицетворением прусской дисциплины, победой духа над плотью. Этот новый человек – «рабочий», по Юнгеру, способен самостоятельно устроить жизнь и взять власть, ускользающую из рук буржуазии. С появлением «рабочего» (героического воителя и самоотверженного труженика) буржуазный век закончился, буржуазному индивидуализму нет больше места, отдельные страны превратились в строительные площадки, трудовой план на которых важней, чем конституции. С симпатией Э. Юнгер писал о том, что в некоторых странах судьи снисходительно относятся к убийцам, но приговаривают к расстрелу за невыполнение пятилетки или за создание нелегальных политических организаций. Американский исследователь праворадикальных движений в период Веймарской республики Клеменс фон Клемперер полагал, что Юнгер с подобными представлениями и со своим тотальным отвержением рационализма в европейском мышлении занимает место, близкое к полному нигилизму; прообраз такого нигилиста был впервые выведен в известном персонаже романа 1862 г. И. С. Тургенева «Отцы и дети»[914].