Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Истоки мышления Шмитта находились в консервативном пафосе Жоржа де Местра, Эдмунда Берка и особенно Донозо Кортеса, теоретическим наследием этого испанского консерватора Шмитт занимался особенно интенсивно, посвятив этому много времени и по-настоящему увлекшись его магическими формулировками и весьма точными пророчествами. Такой выбор Шмитта не был случаен, ибо все названные мыслители были трезвыми критиками нравов нового времени, а не романтиками; в романтизме Шмитт и узрел корень зла. До Шмитта было довольно широко распространено суждение о неотъемлемой связи консерватизма и романтики. Шмитт же отказывал романтике вообще в каком-либо содержании, он относил ее к формальному признаку мышления. Свою первую получившую широкую известность работу «Политическая романтика» Шмитт и посвятил очищению консерватизма от романтики. В этой книге Шмитт полемизировал со знаменитой и признанной в ученом мире книгой Фридриха Мейнеке «Мировая буржуазия и национальное государство» (Weltbürgertum und Nationalstaat, 1907). Мейнеке видел в немецкой романтике корни немецкого государства, возводя его к Новалису, Фридриху Шлегелю, Адаму Мюллеру, братьям Герлахам, Йозефу Радовицу. Шмитт же доказывал, что если начинается революция, то романтика носит революционный характер, если же реакционная реставрация, то романтика становится реакционной, поэтому Шмитт считал романтику плоской позитивистской доктриной, которая свойственна в первую очередь современной буржуазии, перенявшей романтический субъективизм, а последний имеет тенденцию делать институты государства коррумпированными и приводит их к упадку. Таким образом, Шмитт во внешне чисто академической штудии косвенно нападал на немецкую буржуазию и ее институты. Диалектика суждений Шмитта постепенно подводила к главной цели его умозаключений – критике Веймарской республики, «системы».

Шмитт саркастически (и не без оснований) писал, ссылаясь на Донозо Кортеса, что либеральная буржуазия желает Бога, но он не должен становиться активным; она желает монарха, но он должен быть беспомощным; она требует свободы и равенства и, несмотря на это, стремится ограничить избирательные права имущими классами, чтобы обеспечить образованию и собственности необходимое влияние – как будто образование и собственность дают право угнетать бедных и необразованных людей; она упраздняет аристократию крови и допускает бесстыдное господство денежной аристократии, глупейшую и вульгарнейшую форму аристократии; она не желает ни суверенитета короля, ни суверенитета народа. Так чего же она, собственно, хочет?[936] Эту же тему Шмитт продолжал и со ссылкой на авторитетное мнение Лоренца фон Штейна в его «Истории социального движения во Франции», где подробно говорится о либералах: они желают монархии, то есть личной государственной власти, независимой воли и самостоятельного деяния, однако, они делают короля всего лишь исполнительным органом, а каждый его акт – зависимым от одобрения министерства. Они хотят короля, который стоит над партиями, который, следовательно, должен стоять и над народными представителями, и одновременно устанавливают, что король не должен делать ничего иного, кроме как осуществлять волю этого народного представительства; они провозглашают личность короля неприкосновенной и вместе с тем заставляют его приносить клятву на конституции, так что нарушение конституции возможно, но подвергнуть за него преследованию нельзя. «Никакому человеческому остроумию, – пишет Штейн, – не под силу разрешить это противоречие в понятиях»[937].

В своей работе «Духовно-историческое состояние современного парламентаризма» Шмитт таким образом представлял эволюцию современной западной демократии. Он писал, что обзор политических идей XIX в. можно свести к простой констатации: «победное шествие демократии». Ни одно государство западноевропейского культурного круга не смогло устоять перед распространением демократических идей и институтов. Прогресс был именно тождественен распространению демократии. Ранке называл идею народного суверенитета самой сильной идеей эпохи, а ее столкновение с монархическим принципом – ведущей тенденцией столетия. Это столкновение временно завершилось победой демократии[938]. С тридцатых годов XIX в. среди всех значительных людей Франции, которые обладали чувством духовной актуальности, все более распространялась вера в то, что неизбежная судьба Европы – демократизация. Пожалуй, лучше всех это почувствовал и высказал Алексис де Токвиль (он был охвачен аристократическим страхом перед обуржуазившимся человечеством). Эта идея овладела и Гизо, хотя ему был знаком страх перед демократическим хаосом. Жюль Мишле[939] был преисполнен энтузиазма и веры в демократию. Ренаном владело отвращение ученого и скепсис историка. Французские социалисты были убеждены в том, что являются истинными наследниками демократии.