Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Доказательством поразительной очевидности демократических идей является то, что и социализм, который выступил в качестве новой идеи в XIX в., решил связать себя с демократией. Между тем многие пытались создать коалицию между социализмом и монархией, поскольку либеральная буржуазия была общим противником консервативной монархии и пролетариата. Вместе с тем Шмитт отмечал, что в той мере, в какой демократия становилась действительностью, обнаруживалось, что она служит разным господам и отнюдь не имела содержательно однозначной цели. Когда исчез ее важнейший противник монархический принцип, сама она потеряла содержательную точность и разделила судьбу любого полемического понятия. Вначале она идентифицировалась с либерализмом, свободомыслием, затем с социализмом. Но успех Луи Наполеона показал, что она может быть и консервативной, и реакционной – это предсказывал Прудон[940]. Демократия может быть и милитаристской, и пацифистской, прогрессивной или реакционной, абсолютистской или либеральной, унификаторской или федералистской, причем по-разному в разные эпохи, не переставая быть при этом демократией. По мнению Шмитта, все дело в том, что существует известная последовательность организации демократической власти: парламент – это коллегия народа, а правительство – это коллегия парламента. Благодаря этому идея парламентаризма представляется чем-то демократическим по своей сути. Но вопреки тому, что идея парламентаризма возникла вместе с демократией, она не демократична по своей сути[941]… Идея современного парламентаризма, требование контроля и вера в общественное мнение и публичность возникли в процессе борьбы с тайной политикой абсолютных князей; чувство свободы и справедливости было возмущено практикой авторитарной власти, которая решала судьбу народа тайными постановлениями. В современном же парламенте публичность и дискуссии в реальной действительности парламента являются только пустой и ничтожной формальностью, поскольку решения принимаются в других местах. Поэтому парламент утратил свое духовно-историческое основание и смысл[942]. В работе «Духовно-историческое состояние современного парламентаризма» Шмитт прямо заявляет, что «вся парламентская система представляет собой всего лишь фасад, за которым кроется господство партий и экономических интересов»[943].

Уже ранние работы Шмитта были отражением двойственности его натуры – его мировоззрение трагично, пронизано чувством фундаментальной неуверенности в настоящем, враждебностью к модерну и Просвещению. В то же время он ищет нечто устойчивое в этом мире и находит – в праве. По той причине, что «право может исходить лишь от верховной власти, поэтому не право есть в государстве, а государство есть в праве». Таким образом обосновывается примат права. Напротив, шаткость государства, обусловленная борьбой партий, опасна для права. Борьба партий – это необходимый атрибут либерализма, но не демократии – власть народа может быть и не либеральной[944]. Поэтому он был так увлечен фашизмом, хотя практически ничего не знал о практике Муссолини. Однако он был зачарован «политикой большого стиля», энергетикой мифа, на которую фашизм притязал и которую Шмитт в нем охотно признавал. При этом ему была интересна сама идея, противоборство национального мифа и мифа интернационального, но идея не книжная, а ставшая политической реальностью. Как немецкий националист, недовольный международным порядком, он испытывал тяготение именно к национальному мифу.

Будучи сторонником национального мифа, противоречия между демократией и политическими партиями Шмитт решал в пользу партий. Шмитт, например, отвергал на этом основании либеральный взгляд на конституцию и парламент, доказывая их неэффективность и необходимость сильной исполнительной власти. Шмитт констатировал, что в новых политических условиях парламент утратил свою основную функцию, ибо вместо открытых парламентских дискуссий вопросы решают узкие партийные комитеты, которые сводят участие общества к пустой формальности. Основой шмиттовского анализа проблемы роли парламента стало отрицание традиционного либерального подхода к праву как способу регулирования социальных отношений, самостоятельной и неприкосновенной ценности и замена его чисто социологической трактовкой права, изображающей его исключительно как формально-юридический институт, являющийся лишь одним из инструментов поддержания социальной стабильности, который становится неэффективным в периоды смут и гражданской конфронтации[945]. В принципе шмиттовский подход к проблеме либерального парламентаризма наиболее последовательно развит в марксистской политической философии, представлявшей парламент как простую говорильню, прикрывающую истинную расстановку сил и истинные намерения правящих классов. У Шмитта эта критика носит просто более утонченный характер.