Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

В годы Веймарской республики паралич власти, явление совершенно неведомое и неожиданное для Германии, побудил многих немцев обратиться к поискам противоядия этому злу. Поэтому все идейные движения Веймарской республики примечательны своей склонностью к действиям, принятию решений. Понятие «решение» часто тогдашними теоретиками использовалось в латинской форме, отсюда и термин – «децизионизм». К. Шмитт был главным теоретиком и наиболее последовательным сторонником децизионизма, учения, в центре которого стояло не то, как принимаются политические решения, а то, что они вообще должны приниматься. Шмитт в принципе справедливо указывал, что любое притязание на принятие решения должно быть для анархиста злом, ибо правильное образуется само собой, если не нарушают имманентность жизни подобными притязаниями. Такая радикальная антитеза принуждает самого анархиста решительно принять решение против решения (Dezision); и у крупнейшего анархиста XIX в. Бакунина появляется странный парадокс: теоретически он должен был стать теологом антитеологического, а на практике – диктатором антидиктатуры[951].

Децизионизм был обращен против всякого действия и мышления, связанного с традицией, это кажется странным и противоречащим консервативной установке, но не нужно забывать, что мы имеем дело не с обычным, а с «революционным консерватизмом». В децизионизме превозносилась абсолютная самоценность решения и вместе с тем его необходимость. В отличие от римского права, где одна норма обосновывается другой, более высокой, у Шмитта значимость и важность решения вытекает из него самого, а не из юридических норм. Из-за подобной «самодостаточности» большим сторонником децизионизма был Гитлер. Ясно, что децизионизм был направлен против парламентаризма, против его неэффективности в отличие от эффективности и эффектности диктатуры. В условиях кризиса демократии в Веймарской республике особенно остро ощущалась необходимость личного политического решения, поэтому Шмитт поставил децизионизм в центр своей политической философии. «Из важнейших вещей, – писал Шмитт, – наиболее важной является не то, как принимаются решения, а то, что они вообще принимаются»[952]. Шмитт полагал, что тот, кто дискутирует, тот желает избежать решения. Буржуазия, которая всю свою активность направила на разговоры, не способна на крупные социальные столкновения, она до них не доросла. В качестве противоположности дискуссии в либеральном обществе Шмитт рассматривал решение в условиях диктатуры. Всякую политику, связанную с демократическими компромиссами и соглашениями, Шмитт отвергал. Его децизионизм и децизионизм «консервативной революции» в целом были первыми шагами к принципу фюрерства, в передаче всего, без остатка государственного суверенитета фюреру. Соответственно, Шмитт весьма высоко ценил политических деятелей, исповедовавших принципы децизионизма. Сравнивая Муссолини и Макиавелли, Шмитт писал, что как в XVI в., так и сейчас снова итальянец ясно высказал принцип политической действительности. В 1926 г., после неудачного покушения на Муссолини, Шмитт сказал, что, если бы случилось это убийство, оно было бы самым значительным мыслимым несчастьем в политической сфере[953]. Впрочем, и другие отклики единодушно свидетельствуют, что Муссолини в 20-е гг. был подлинным любимцем Европы.

При всей своей явной внешней склонности к радикальным самостоятельным решениям и признанию их самоценности, децизионизм, как выяснил известный немецкий философ и публицист Кристиан фон Кроков в своей монографии «Решение»[954], на самом деле имеет внутренний смысл, полярно противоположный названию. После изучения текстов К. Шмитта, Э. Юнгера, М. Хайдеггера Кроков пришел к выводу, что настоящей целью децизионизма является стремление избежать решения, переложив его на социальные движения.

Большим теоретическим достижением Шмитта является определение границ понятия политического; на его взгляд, существенной чертой всего политического является субстанциональное противостояние «друг – враг», и политика лишь тогда обретает смысл, когда твердо известен, определен объект вражды; с этим утверждением Шмитта трудно не согласиться. Вместе с тем Шмитт отмечал, что неспособность или нежелание к различению друга и врага – это симптом политического конца.