Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Соответственно этим свойствам революционной Франции, обращенным к Германии, антинаполеоновские войны породили в немецком национальном сознании недоверие и антипатию к революции, демократии, республике, что имеет свою историческую логику, которая заключается в следующем. В современном политическом сознании прочно закрепилось противопоставление таких понятий, как национализм, милитаризм, консерватизм, реакция, с одной стороны, и либерализм, демократия, пацифизм, миролюбие – с другой. Этот стереотип неадекватен политической действительности начала XIX в., когда демократическая Франция была воинственной и агрессивной и ей противостояли монархические, консервативные силы, выступавшие за принципы легитимизма, за мир. В конце концов Священному альянсу удалось заложить основы мира и благоденствия в Европе почти на сто лет. Ситуация приняла современный вид лишь в конце XIX в., когда либерализм и социализм стали интернациональными доктринами, а национализм, милитаризм, консерватизм, реакция слились в единый (консервативный, или правый) блок. «Идея свободы, равенства, братства, – писал Вильгельм Моммзен, – во французской революции родилась одновременно с националистическим шовинизмом»[125]. Это кажется странным, ведь национальное государство первоначально стремилось иметь граждан, а не подданных, внутриполитические свободы и национальное единство казались неразделимыми. Тот же Вильгельм Моммзен великолепно показал, что США и Англия избежали конфликта между национальным государством и свободной личностью потому, что не знали ни тяжелого внешнеполитического положения, ни сословного и династического партикуляризма, которые затрудняли в Европе развитие от абсолютизма к демократии. Моммзен писал о том, что в США и Англии мысль о свободной индивидуальности человека и идея национального государства совершенно самостоятельно врастали друг в друга, а на континенте новые политические идеи натолкнулись на сословное и династическое противодействие, которое сделало невозможным медленный и органический рост и было на пользу экстремистским силам. «Как раз Франция, – писал Вильгельм Моммзен, – мать европейской демократии, нашла путь к демократическому национальному государству лишь после долгих окольных движений, десятками лет оставаясь очагом напряженности в Европе. В Германии это развитие было отягчено тем, что в отличие от Франции новое национально-государственное мышление не могло быть воспринято от старого государства, наоборот, оно выросло в противовес немецкой системе государств»[126].

Наиболее отчетливо это противоречие проявилось в революции 1848 г. Как обнаружил в своем оригинальном исследовании (к столетию революции) биографий активистов немецкой революции 1848 г. английский историк Льюис Неймир, большинство лидеров, чьи жизнеописания он составлял, пережили смену суверена. Дело в том, что их родной край перешел под чужую юрисдикцию, согласно мирному соглашению 1814–1815 гг. Население этих переданных территорий было произвольно и деспотически лишено своей потомственной политической принадлежности, и люди не чувствовали ни расположения, ни лояльности к тем немецким государствам, чьими подданными они невольно стали. Подобно ссыльным или эмигрантам, они ощущали себя в политическом смысле лишенными корней. Лишенный родины, человек, как «политическое животное», чувствует себя неуютно до тех пор, пока не обретет ее заново, то есть обретет страну, способную стать для него средоточием патриотических чувств. Поскольку новые государства были бессильны пробудить верноподданнические чувства, немцы отдали свои чувства Германии в целом, но она была, как и Италия, «всего лишь географическим понятием» (Меттерних), ее нужно было еще создать. Если бы Германия стала понятием политическим, то прежнее мирное соглашение подлежало бы аннулированию. Германская революция 1848 г. была первой попыткой достичь этого, и было естественно, что в этом движении люди, лишенные родины, взяли инициативу в свои руки. Историческая связь между Наполеоновскими войнами и революцией 1848 г. была раскрыта Неймиром, и он постиг ее благодаря собственной исторической проницательности[127].