Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Габсбургам в XV–XVI вв. было не до Германии, ведь их империя включала Испанию, Голландию, Балканы. Многочисленные германские владетельные князья получили полную свободу в собственных владениях, почти совершенно не зависящих от центральной власти. Реформация и Тридцатилетняя война окончательно повернули немецкий путь развития в сторону, в отличие от остальной Европы, которая целеустремленно укрепляла единое национальное государство. Уже в этот момент шансы общей немецкой национальной монархии были сведены к нулю. Тридцатилетняя война не просто отрезала Германию от внешнего мира и разрушила самые преуспевающие коммерческие центры страны, но и в самих немецких государствах создала условия, препятствующие росту сильного класса буржуазии. Вместе с тем Германия после Тридцатилетней войны вступила в долгий период мирного существования и начала пожинать плоды того же разнообразия в рамках единой культуры, которое было характерной чертой классической Греции, итальянского Квадроченто и Голландской республики XVII в.

Самым существенным политическим следствием ужасной Тридцатилетней войны (Германия потеряла около 35 % населения) было дальнейшее укрепление патриархального, патерналистского авторитета князей, которые после войны выступили гарантами благоденствия и мира и желанными патриархальными авторитетами, противоположностью которым было не демократическое, представительское устройство, гражданские свободы, а смерть и анархия. Эта война оставила князей единственной силой, у которой мог искать защиты дезорганизованный народ. Казалось, для выживания государства необходима сильная власть; деспотизм показал себя более эффективным на практике, чем самоуправление, бюрократия обеспечивала большую стабильность, чем свободный выбор. Собственно, это и есть «мультиплицирование» государственного авторитета – не его ликвидация или сокращение, а распыление в множестве немецких государств; в каждом из них по отдельности государственный авторитет был весьма силен, а позиции государя очень крепки. Небезынтересно отметить, что хозяйничанье владетельных князей не всегда имело исключительно негативные последствия и отнюдь не рассматривалось самими подданными как обременительная тирания или деспотия. Автор довольно известной в Германии в свое время книги «История европейских революций. Национальный характер и образование государства» Э. Розеншток считал, что создание гражданского управления после Реформации было величайшим достижением немецких князей[118]. Князья часто были единственными гарантами жизни, свободы и имущества своих подданных (слово «бюргер» происходит от слова «bergen» – «прятаться», то есть «прячущийся», «находящийся под защитой»)[119]. Вследствие этого послушание, лояльность по отношению к князю стали важными немецкими добродетелями. Прусский консерватор Карл фон Мозер, характеризуя эти немецкие качества, писал: «Каждая нация имеет свои главные движущие силы. В Германии это – послушание, в Англии – свобода, во Франции – честь короля»[120].

Во время Реставрации в начале XIX в. восстановление власти бывших владетельных князей, свергнутых Наполеоном, происходило при полной поддержке народа. Например, воодушевленные возвращением монарха жители Гессен-Касселя выпрягали из повозки Вильгельма лошадей и сами в нее впрягались. Между тем курфюрст Вильгельм был одним из самых худших властителей тех лет, который тысячами продавал своих подданных английскому королю в солдаты… Этот феномен рабской монархической зависимости, легитимности старых династий был весьма существенной чертой тогдашней политической культуры[121] и объясняется не какими-либо психологическими особенностями немцев, а исторически, ибо различия между народами заключаются не в природе ума или психологии, а в исторических особенностях эволюции политической традиции.

Очень интересным наблюдением над немцами делилась известная французская писательница Жермен де Сталь (1766–1817) в своей, за древностью лет особенно любопытной, штудии «Германия» (1810). Мадам де Сталь указывала на две сферы европейской культуры: классический юг и романтический север. По ее мнению, христианско-романтический юг развил более утонченную цивилизацию, ее поверхностность обусловлена «галльской ясностью» и рациональностью. Северный дух более серьезен, его наиболее существенные приметы – сильное чувство природы, глубина, склонность к метафизике, тесная связь с язычески германским. Де Сталь была автором знаменитой метафоры о Германии как стране «поэтов и мыслителей». В немецкой романтике мадам де Сталь видела олицетворение изначальности и подлинности всего германского, она отмечала у немцев наряду с этими чертами и готовность повиноваться приказам, и недостаточную склонность к самостоятельным действиям, решениям. Таким образом, картина Германии, набросанная французской писательницей, была двоякого рода: великолепные, однако далекие от мира мыслители и доверчивая, прилежная, но не одухотворенная масса.