Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

В религиозном плане Пруссия была одним из самых терпимых государств Европы, если не самым терпимым. В 1689 г. Гогенцоллерны пригласили 20 тысяч французских гугенотов в Пруссию, впоследствии они приняли активное участие в жизни своей новой родины; именно гугеноты составили ядро формировавшейся прусской бюрократии, прославившейся своей деятельностью. Религиозная терпимость Фридриха II распространялась на мусульман, евреев. Прусское государство в числе первых приступило к эмансипации евреев. Знаменитый французский мыслитель эпохи Просвещения, сформулировавший основополагающий демократический принцип «разделения властей» Шарль Луи Монтескье (1689–1755), автор классического труда «О духе законов» отметил однажды, что ни один король в Европе не удосужился прочесть его книгу, кроме прусского короля[176].

Удивительно, но отвращение Фридриха II ко всему немецкому доходило до того, что он не понимал величия творчества Лессинга, не говоря уже о Клопштоке и Виланде, что, как писал Шерр, «доказывает не только отсутствие патриотизма, но и недостаток чувства прекрасного и истинного»[177]. Это отсутствие «национализма» у Фридриха II не помешало нацистам и Гитлеру сделать знаменитого прусского короля своим кумиром, даже частью национального мифа. «Дух Потсдама», который олицетворял Фридрих II, нацисты противопоставляли «духу Веймара», который воплощали Шиллер, Гёте, Лессинг. Это не совсем справедливо и адекватно, ибо Фридрих II был не только солдатом, но и человеком западной (преимущественно французской) культуры, даже космополитом в определенном смысле слова.

Прусское наследие в исторической перспективе

Тем не менее прусский путь оказался на поверку ложным, прусское общество было всего лишь обществом верноподданных, имевших определенные свободы и правовые гарантии, но у этого общества не было возможностей (вернее, их было очень мало по сравнению с другими странами Запада) демократически влиять на политику. Немецкий политолог Мартин Грейффенхаген справедливо отмечал, что «с момента победы демократического принципа над абсолютизмом Пруссия неизбежно должна была стать реакционным государством»[178]. Первыми пруссаками, которые попытались создать условия для демократического самоуправления, политической ответственности и активности граждан, были Штейн и Гарденберг. Барон Штейн писал о наследии Фридриха II: «Внутренняя политика его государства была мягкой, направленной на благо людей, насколько позволяло тяжелое внешнеполитическое положение; он поощрял свободу мысли, духовную культуру, благосостояние; он был экономен в использовании общественных средств, поддерживал новые источники государственного богатства и был примером для других немецких государств, прежде всего для Австрии. Но все правление Фридриха II сводилось к самодержавию, никакой сословной конституции, никакого государственного совета, где бы формировалась общая воля и можно было обозреть целое. Все ждут руководящих указаний сверху, нигде нет самостоятельности, самосознания. В последние годы его правления не появились полководцы и государственные деятели, не было выдающихся государственных мужей. Одностороннее внимание какого-либо министра к своей сфере приводит к тому, что он не в состоянии обозреть все.

До тех пор, пока во главе государства стоит великий человек, государственная машина дает блестящие результаты, позволяющие скрывать прорехи, половинчатость, нордическую бесхарактерность масс»[179].

И все же, несмотря на указанные свойства Пруссии, первый крупный толчок к модернизации – это реформы начала XIX в., прежде всего в Пруссии. Во-первых, речь шла о реформировании общества: освобождение крестьян, роспуск феодально-корпоративной системы, введение гражданских свобод. Демографическая революция, урбанизация, индустриализация, капитализм – это следствия этих поначалу аграрных преобразований. Во-вторых, речь шла о реформе образования, введении общего школьного образования, реформе университетов в интересах развития науки. В-третьих, речь шла о модернизации государства. Оно стало рационально-бюрократической неличностной организацией, и оно выступало против всех частных (партикулярных) интересов, ввело обязательные военную, налоговую, школьную обязанности. В-четвертых, подданные в определенной степени были эмансипированы от государственной опеки и получили определенные партикулярные права.

Прусская бюрократически-этатистская модернизация имела безусловно либеральные цели – государство не стремилось (как в ХХ в. тоталитарные системы) все контролировать, а только хотело пробудить активность граждан. С другой стороны, это государство, конечно, было авторитарным[180]. Это авторитарное государство, понятно, не тронуло старых элит, относящихся ко времени до модерна – землевладельцев, военных, аристократию. С другой стороны, таким образом были минимализированы политические последствия модернизации, обычно – очень тяжелые.