Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Особенно эффективной была городская реформа Штейна и Гарденберга, благодаря им было создано передовое городское самоуправление, прекрасно организованная на новых началах армия, ликвидировано крепостное право. Прусский министр культуры Вильгельм Гумбольдт создал систему прусского школьного образования, которая без преувеличения была самой эффективной в тогдашнем мире; именно благодаря ей к началу Первой мировой войны Германия была единственной страной, полностью ликвидировавшей неграмотность. Несмотря на проволочки, старый строй с его закосневшими в новых условиях порядками в течение XIX в. распался в прах, государство сняло оковы с духа предпринимательства, стиль жизни нации стал в корне меняться. В 30-е гг. XIX в. утвердился Таможенный союз, ибо таможни рассматривались прусской администрацией, вслед за знаменитым и весьма влиятельным немецким политэкономом Фридрихом Листом, как веревки, стягивающие тело человека и мешающие нормальному кровообращению. Прусская промышленность постепенно наращивала обороты, немцы все более крепили свою репутацию индустриальной нации – это было совершенно новым, ибо в старые времена Германия была преимущественно аграрной страной. И все же по большому счету реформы Штейна – Гарденберга не достигли желанной цели и ничего кардинально в политическом устройстве Пруссии не поменяли. Эффективное администрирование мешало, как это ни странно звучит, подлинному политическому реформированию в сторону создания либеральной политической системы с развитыми представительскими институтами. Волокита, неэффективность, коррупция – старые спутники демократии – и прусская система выглядела на этом фоне в очень выгодном свете. Однако эта пресловутая прусская эффективность имела весьма шаткие основания, ибо эффективность и безупречное администрирование были его определяющей чертой, то есть укоренение национальной идеи в традиции, национальный ангажемент, почти совершенно отсутствовал. Государство было самодостаточным институтом, имевшим цель в самом себе.

Объективно эпохи Фридриха II и Просвещения содействовали укреплению в немецком сознании самодовлеющей роли государства; как писал Гегель, в этом государстве нет ничего трансцендентального, оно само трансцендентальность, у которой могут быть лишь первые слуги и подданные. Если на Западе Просвещение было связано с постепенным развитием гражданских прав, то в Пруссии, по словам Мартина Грейффенхагена, Просвещение проникло не только в государственный аппарат, но и в церковь. Просвещение стало содержанием протестантизма, а протестантизм – формой Просвещения. Лютеранская ориентация на государство развилась вместе с прусским Просвещением в своего рода благочестие по отношению к государству, в котором любовь к Богу была связана с государственным резоном[181].

Прусское Просвещение в лице Лейбница и Вольфа стремилось примирить религию и философию, что совершенно не свойственно английскому и французскому Просвещению. Вероятно, это происходило от того, что немецкие просветители не могли пожаловаться на доктринерский обскурантизм в религиозной сфере или бездумную тиранию в сфере государства. Поэтому немецкие просветители почти не интересовались политическими вопросами, целиком обратясь к воспитанию человека, его совершенствованию. Знаменитый философ Э. Трельч справедливо указывал, что западноевропейские и американские мыслители начиная с Данте ставили в центр политического мироздания личную свободу каждого человека и его право контроля за вождями. Немцы же всегда рассматривали развитие индивидуальности и немецкой нации как неразрывное целое. Гегель с его политическим учением – блестящее тому подтверждение. Также и Вильгельм Дильтей считал, что «немецкое Просвещение освободило христианскую религиозность от догматизма и поставило ее на твердую основу морали. Оно дало воспитанию и образованию новые цели и методы, реформировало право и углубило понимание политики, целиком ориентируясь на службу обществу и государству. Немецкое Просвещение со своей моральной серьезностью и педагогическим рвением похоже на религию»[182].

Чисто прусское стремление к эволюционному пути и сохранению исторической преемственности в конечном счете позволило оградить от упадка и разорения крестьянство и средние слои и в значительно большей степени, чем в других европейских странах, интегрировать рабочий класс в государственную систему. Очень показательно, что даже столь убежденный либерал, как Эрнест Ренан, восхищался Пруссией, ее жесткостью, иерархией. Пруссия, по Ренану, – это единственная из европейских стран, которая смогла сохранить к концу XIX в., несмотря на весь свой реформизм (или благодаря ему), основные элементы силы: дворянство, иерархию, жесткое обращение с народом[183].