Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Любовь к порядку можно также интерпретировать как склонность к дисциплине, об этом немецком свойстве Эрнест Ренан писал после франко-прусской войны: «Победа Германии в 1870 г. – это победа дисциплинированных людей над людьми, не знающими что такое дисциплина, людей благочестивых, тщательных, внимательных, методичных, над людьми, которые таковыми не являются»[211]. В самом деле, немецкие войска во Франции отличались дисциплинированностью, выдержкой и трезвомыслием. Сами французы вынуждены были признать, что проявляемое немцами понимание при проведении реквизиций, их дисциплина и аккуратность разительно отличались от толп пьяных мародеров, которым уподобились французские войска. Французские войска вели себя так, как европейские армии 400 лет назад – грабили, насиловали, пьянствовали. Ни Тюренн, ни Мальборо, ни Мориц Саксонский, ни Веллингтон не усматривали бы в этом ничего странного. Но при наличии штаба и функционирующего как подобает войскового подвоза у Мольтке для такого поведения не было причин, и впервые в мировой истории удалось его избежать. Ко всему прочему немецкие войска состояли не из изнуренных тяжелой сверхсрочной службой лиц, а из резервистов, совсем недавно распрощавшихся с мирной жизнью, не успевших забыть ее нормы[212].

Соотечественник Ренана Андре Лихтенберже писал, что склонность к субординации, к товариществу во всех его видах – врожденная у всех немцев. Немец подчиняется дисциплине без «принуждения, он делает это охотно. Инстинкт дисциплины, – указывал Лихтенберже, – очень силен в Германии и ведет к консервативному настроению всей нации. Индивидуальная мысль в Германии очень смела, она не отступает ни перед какой проблемой и все свободно подвергает исследованию. Но в окончательном результате она отвергает крайние решения»[213]. Легко предположить, что внимание французов именно к названным немецким качествам было обусловлено отсутствием оных у них самих. Например, в романских странах в профсоюзном движении доминировал анархо-синдикализм с его организационной беспомощностью и деструктивностью в отличие от Германии, где профсоюзы находились под строгой опекой социал-демократии. Причинами господства анархо-синдикализма в романских странах были не какое-то особое свойство структуры рабочего движения, а качества национального характера, невозможность организовать профсоюзное движение с дисциплиной, ответственностью, иерархией, четкостью.

Немецкая любовь к порядку оборачивалась отвращением к конфликтам, внутрипартийным разногласиям или оппозиционной борьбе, которая рассматривалась как признак слабости организации, несовершенство организации. Отсюда, как справедливо считал Курт Зонтеймер, «постоянный интерес немцев к социальным утопиям, к проектам обществ, которые не знают конфликтов и борьбы мнений, так как являются едиными»[214].

Грубость; об этом качестве немецкого характера Вилли Гельпах высказывал на первый взгляд парадоксальное суждение, что проявления невежливости, невоспитанности, грубости зависят от степени внешней несвободы, подчиненности человека. Гельпах указывал на то, что общеизвестно, насколько подчеркнуто грубо ведет себя в господских семьях старая прислуга, верность и преданность которой находятся вне всяких сомнений. Да и у военных всего мира грубость по отношению к нижестоящим является компенсацией полного подчинения по отношению к вышестоящему. Пролетарий в социалистическом движении необходимым образом также занимал подчиненное положение и, соответственно, он был угрюмым, мрачным, дерзким, хамским типом, с которым трудно вести разумный диалог. Вилли Гельпах, однако, справедливо отмечал, что с ростом благосостояния народа, уменьшением эксплуатации простой человек становится обходительней, вежливей, внимательней к другим, цивилизованней[215].

В отличие от других стран в Германии XIX–XX вв. (по крайней мере начала ХХ в.) это неприятное качество имело значительное распространение. Помимо указанной причины грубость, безапелляционность порождали сознание всесилия приказов и распоряжений государственной бюрократии, это сознание переходило всякие разумные границы. Гельпах указывал, что, по сравнению с мягкой обходительностью австрийцев (по крайней мере, жителей Вены), вежливостью поляков, любезностью и приветливостью русских, куртуазностью и политесом французов, грубость немцев отчетливо выделялась и не способствовала симпатии по отношению к ним. «Мы, – писал Гельпах, – утешаем себя мыслью, что, когда немец вежлив, он врет»[216].