Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Соответственно этим огромным региональным и иным различиям, и грубость не может рассматриваться как некое общее немецкое качество, хотя Гельпах отмечал в упомянутой книге, что во времена моды на обмен студентами французские студенты жаловались, что с немецкими студентами очень трудно устроить настоящую дискуссию, ибо они избегают намеченных к обсуждению проблем и начинают искать, что им не подходит, отзываются резко уничижительно обо всем. «Сведущие люди, – писал Гельпах, – знают, что легче общаться с простым французским рабочим, крестьянином, неграмотным итальянцем или испанцем, чем с „образованным“ немцем, который всегда занимает уклончивую позицию и стремится задеть партнера уничижительной бестактностью. Ни одно извинение у нас так не распространено, как „извините, я совсем не то имел в виду“»[221].

По мнению Гельпаха, рассматриваемое качество немецкого характера является одной из причин недоверия других народов к немцам, которые не обладают никакой «надежной» чертой своего существа, на которую можно положиться, напротив, эти качества вызывают опасения[222].

Мечтательность; о ней Гельпах писал, что удивительным явлением немецкого национального характера является противоречие между мечтательностью, сентиментальностью, чувствительностью, с одной стороны, и усердной основательностью, крикливой безоглядной жестокостью и грубостью, с другой стороны. Великие пионеры немецкой промышленности Вернер Сименс и Альфред Крупп были не в состоянии высказать своим служащим возражение или упрек в спокойной форме[223]. Гельпах полагал, что грубость являла собой своеобразный переходный момент к немецкой романтике, которая была определяющим фактором духовного развития Германии в первой половине XIX в.

Во всех сферах жизни немцев образцы толерантного отношения к инакомыслию, терпимость были исключены из обращения. Американский историк Фриц Штерн писал, что «немецкий иллиберализм был своего рода проявлением гражданской незрелости. Эта незрелость была частью исторического развития Германии. Немецкий народ не совершил успешной революции, он никогда не имел опыта умения „окоротить“ начальство. В Германии революции происходили сверху, изменения производили либо династии, либо бюрократия». В. Зауэр отмечал, что, «в отличие от французов, немцы от Бисмарка до Аденауэра всегда в политике имели отца; кажется, и немецкие представления о государстве базируются на модели семьи»[224].

Мечтательность, элегичность, возвышенность чувств являются действительно важной частью романтичности. В чрезмерных дозах романтичность, стремление драматизировать производило комическое впечатление. Гельпах иронически писал, что немецкий бюргер, если счастлив, поет: «Я не знаю, что это значит, что сегодня печален я так»; если он хорошо выспался и находится в прекрасном расположении духа, прислушиваясь к лепету своего любимого ребенка, то напевает: «Зорька, зорька, светишь ты к участи горькой…»[225]

Генрих Гейне сатирическим образом изображал немецкую сентиментальность: «У меня мирные намерения. Я хотел, чтобы у меня было следующее: скромный домик, но удобная постель, хорошая еда – свежее молоко и масло, перед окнами цветы, перед домом несколько красивых деревьев, и уж если Господь Бог хочет сделать меня совершенно счастливым, то пусть порадует меня тем, что на этих деревьях будет повешено 6–7 моих врагов. Перед смертью я им простил бы с великим удовольствием все, что они мне причинили. Врагов надо прощать, но не прежде, чем они будут отданы в руки палачу»[226].

Это кажется парадоксальным, но известный немецкий публицист Арнольд Руге в свое время писал, что «истоки романтичности, мечтательности находятся в земных страданиях человека, и чем романтичней, элегичней народ, тем более тяжело его настоящее положение»[227]. В свою очередь, романтичность связана с впечатлительностью, в этой связи интересно свидетельство одного из нацистских главарей Альфреда Розенберга: «Своеобразие политического развития Германии заключается в том, что у нас пустые политические лозунги, иллюзии и политическая демагогия играют значительно большую роль, чем у других народов». В самом деле, нацисты весьма ловко использовали романтику авторитарного, которая влекла за собой искомое безусловное подчинение; Гитлер смог сделать для себя полезной самую восприимчивую слабость немецкого национального характера. Прискорбно, но, как писал Гельпах, «истинная трагедия немецкого народа заключалась в том, что одно из самых человечных, трогательных, полноценных свойств его национального характера – романтизм использовалось только для разрушения и производило впечатление варварского»[228].