Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Вильгельм выказывал даже антиинтеллектуализм, совсем неуместный в Германии. Так, в 1912 г. английский военно-морской министр лорд Холден (Haldane) прибыл на переговоры в Берлин и, будучи большим любителем немецкой классической философии, посетил на местном «Кладбище инвалидов» могилы Гегеля и Фихте. Знатный гость был немало удивлен запущенным состоянием могил и высказал свое удивление кайзеру. Тот c усмешкой ответил: «В моей империи нет места для таких субъектов как Гегель и Фихте» (In meinem Reiche ist für Kerle wie Hegel und Fichte kein Platz)[308].

О невысоких политических способностях Вильгельма свидетельствовал адъютант экскайзера в изгнании в Доорне, он отмечал в своем дневнике после доклада исследователя Африки Лео Фробениуса Вильгельму о своих изысканиях, что Вильгельм был в восторге от доклада и сказал: «Наконец я понял, для чего мы, немцы, рождены. Мы должны возглавить борьбу Востока с Западом!» Такого рода перлы часто возникали у кайзера и ранее, исчезая бесследно потом[309]… Генерал Вальдерзее сказал о кайзере: «Люди с чувством собственного достоинства не могут долго с ним работать»[310]. Остроумный французский генерал Гастон де Галлиффе, который был французским военным министром сказал о театральных позах и униформах нового кайзера, что «его фотографии выглядят как объявление войны»[311].

Такую же роль в формировании общественного мнения, как «Дер Шпигель» в нынешней Германии, в начале века в Германии играл журнал известного публициста и злослова Максимилиана Хардена «Будущее» (Zukunft), который порой просто измывался над кайзером. В популярных сатирических журналах – мюнхенском «Симплициссимусе» (Simplicissimus) и берлинском «Кладдерадаче» (Kladderadatsch) Вильгельма II изображали подчас весьма непочтительным образом, но, что характерно, ни один цензор не выступал против. За время царствования Вильгельма II было по сотне процессов в год по поводу оскорбления величества кайзера[312].

С другой стороны, гросс-адмирал Эрих Редер отмечал в своих мемуарах, что в непосредственном общении кайзер Вильгельм II произаодил весьма положительное впечатление: «Судя по тому, что удавалось увидеть и услышать, его взгляды по политическим и военным вопросам были обоснованы и удачно выражены. Все это разительно отличалось от его чопорно-формального поведения во время официальных церемоний – возможно, вследствие неуверенности, а также некоторого тщеславия»[313]. Но положительные человеческие качества Вильгельма II – прямота, естественность, иногда даже теплота в обращении с людьми – не перевешивали его политических недостатков. Кайзер хотел, чтобы его одновременно любили и боялись, то есть он стремился к взаимоисключающим целям. Вильгельм II скорее был склонен не к политике, а к пустому фантазированию, позе; его британский дядя Эдуард VII, не имея таких конституционных полномочий, как его племянник, тем не менее обладал большим авторитетом при принятии решений.

Некоторый гротеск в фигуре кайзера не мешал ему быть «зеркалом» манер и чаяний средних немецких бюргеров, которым нужна была национальная символическая фигура, а кайзер как раз всеми силами стремился к такой репрезентативной роли. Бесспорно, склонность кайзера к героической позе, пышной велеречивости, вербальной агрессивности (хотя из 30-летнего правления Вильгельма II 25 лет были мирными), чувству гордого превосходства была не только его личной склонностью, а находила отклик в сердцах многих немцев[314]. Для немецких профессоров, священников, учителей, в целом немецких бюргеров Вильгельм II олицетворял то, о чем они амбициозно помышляли. По всей видимости, эти амбиции не превосходили масштабами подобные же настроения в Англии, Франции, России, однако немцы всех перещеголяли в переоценке собственных сил, что совершенно не свойственно западным демократиям, всегда довольно трезво оценивавшим свои возможности.