Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Несмотря на благородный мотив, высказанный в письме Гинденбурга, спасти больше солдатских жизней, руководство ВМФ выступило с совершенно фантастическим планом вывести немецкий флот и дать решительное сражение Антанте с тем, чтобы получить преобладающие позиции в Ла-Манше. Получалось прямо как в «Фаусте»: «Das erste steht uns frei, beim zweiten sind wir Knechte» («Первый нас пропустит, а у второго – мы рабы»). Речь о несправедливости по отношению к морякам. Вследствие этой нелепой несправедливости и начался 29 октября мятеж моряков, который вылился в восстание в Киле, а затем и в Ноябрьскую революцию. А то, что народ поддержал матросов, было связано с ощущением чудовищной несправедливости того, что, несмотря на все усилия и победы, война все же проиграна. Очень важно понять, что революция 1918 г. в Германии началась не из-за голода, он был не бо́льшим, чем в Великобритании. И начали революцию не люди, которые страдали от военной нужды и недоедания, а матросы и солдаты, которых кормили хорошо[375].

11 ноября 1918 г. перемирие было подписано, Первая мировая война завершилась. Уинстон Черчилль в 1918 г. писал: «Четыре года немцы дрались на земле, воде, в воздухе против пяти континентов земли. Немцы удерживали колеблющихся союзников, успешно наступали на всех фронтах, причиняли врагу потери вдвое большие, чем собственные. Для того чтобы их сломить, поднялись все великие державы. Численное преобладание противника, неслыханные жертвы и блокада с моря за 50 месяцев не смогли поставить их на колени. Малые государства были растоптаны во время войны. Огромный рейх разбит, почти 20 миллионов погибли или пролили кровь, прежде чем немцы выронили меч. Воистину, вы, немцы, достаточно сделали для истории»[376].

Тем не менее война все равно была проиграна и нужно было искать новые ориентиры, что оказалось не так просто. Поражение сломило наивную веру немцев в естественное поступательное развитие, социальный прогресс и устойчивость германского рейха. Не случайно в последние годы войны все чаще стали обращаться к «истинно немецким» и вечным добродетелям, история уже не казалась чем-либо новым, особенно желанными стали легенды прошлого величия. Настал час национальных мифов, которые охватили широкие массы немецкого населения. «Мифологи заменили в наши дни историков, – писал один немецкий публицист, – мифические откровения имеют теперь преимущество перед исторической правдой»[377]. Немцы в колоссальной степени оказались склонны к национальным мифам. Известный французский германист Шарль Андлер писал по этому поводу: «В мире нет ни одного народа, который бы подобно немецкому почти в комической степени был обращен к прошлому, жизнь которого начиная со школы была бы до такой степени наполнена легендами прошлого исторического величия. Он не решается похоронить под прахом веков ни одну из них»[378]. Еще отчетливей высказался Теобальд Бетман-Гольвег в конце 1917 г. в разговоре с шефом канцелярии кайзера Валентини: «Психика нашего народа за последние 25 лет настолько отравлена хвастовством, что он вполне подготовлен к появлению какого-либо демагога»[379].

Не нацисты являются изобретателями или теми, кто внедрил в немецкий народ миф о «Третьем рейхе»; он всегда жил в немцах благодаря монотонному повторению многих легенд в школе, университете. Мифы частично восходят к наполеоновским войнам, романтике, частично – к средневековью, частично – к пангерманизму, частично – к бисмарковским временам, а частично даже к германским древностям. Французский историк Жан Нойрор совершенно справедливо отмечал, что «после Первой мировой войны Германия пережила возрождение национализма. Этот национализм был шире, богаче, многосложней, чем партия, он был движением. Под национализмом мыслилась не только любовь к родине или патриотизм, нет, речь идет об „интегральной доктрине“. Это стремление все материальные, моральные, духовные проблемы рассматривать исключительно с точки зрения нации, которая понимается как высшая ценность, как абсолют»[380].