Казаки на «захолустном фронте». Казачьи войска России в условиях Закавказского театра Первой мировой войны, 1914–1918 гг.

Помимо рядовых казаков дисциплинарная «расхлябанность» стала наблюдаться и у некоторой части казачьего офицерства, особенно офицеров военного времени — прапорщиков, плохо знающих, а потому не приученных строго соблюдать уставные нормы, предписания, воинскую субординацию. Более того, еще в июле 1916 г. отмечалось: «У той молодежи, что наполняет школы прапорщиков, не так-то уж развито чувство гражданского долга, которое хоть до некоторой степени смягчило бы отсутствие выученности и дисциплинированности».

Такая ситуация с офицерством случилась из-за того, что «в верхах… не отдавали себе отчета ни в возможной продолжительности войны, ни в необходимости сохранения резерва офицерского и унтер-офицерского кадра для частей, формирующихся по мобилизации, а также для пополнения убыли младшего командного состава, потери которого в процентном отношении всегда значительно превышают потери рядовой массы бойцов. Эта непредусмотрительность привела… к исходу 1916 года к полному истреблению корпуса офицеров армии, что вынудило прибегнуть к созданию того суррогата офицеров, который ни по своей подготовке, ни по воспитанию не подходил к предназначенной ему роли. Офицеры военного времени, т. е. офицеры поневоле, естественно, не могли иметь должного авторитета в глазах солдата, не имея сколько-нибудь удовлетворительных военных знаний. Многие из них вышли из среды революционно настроенной русской общественности и свою роль понимали довольно своеобразно, внедряя в головы подчиненной им массы освободительные идеи революционной догматики»[362].

Это-то и делало порой прапорщиков если не зачинщиками, то одобрителями и исполнителями непростительных для них, как для офицеров, поступков и действий, ломавших привычную боевую жизнь армии и установленный порядок. Например, Ф.И. Елисеев рассказывает случай, который произошел с ним и его друзьями в харчевне, в Кагызмане:

«Мы уже заканчивали наш ужин… когда вошли два прапорщика в черкесках. Первый из них немного походил на офицера, но второй выглядел простым казаком… Небывалый случай среди офицеров — они не отдали нам чести… Мы невольно посмотрели на них…

У первого на „газах“ черкески столбиком нашиты две Георгиевские ленты. Корнет Чумаков… возмущается этим и говорит, что „этот прапорщик не имеет права нашивать две ленточки, а должен, как положено всем георгиевским кавалерам, символически носить только одну“. Он хочет… подойти к этому прапорщику и сказать ему об этом. Мы его успокаиваем, но он… подходит к ним и резко говорит об этом. Поясняет, что „он, корнет Чумаков, будучи вольноопределяющимся, в осажденном Порт-Артуре за многие вылазки награжден всеми четырьмя Георгиевскими крестами, семнадцать раз ранен и носит только одну ленточку“. И добавляет, что „он, этот прапорщик, не имеет права носить две“. Оба прапорщика не встали, и первый негодующе отвечает Чумакову, что он „заслужил два Георгиевских креста кровью и носит их так, как он хочет“. Объяснения их начинают принимать резкую форму…

Чумаков — компанейский офицер, могущий выпить и поскандалить. Я быстро подхожу, беру его под руку и прошу вернуться за свой стол. Когда я подошел, оба прапорщика встали.

— Кто вы таков? — обращаюсь к первому.

— Я — командир сотни 3-го Линейного полка прапорщик Сорокин… — произнес он и добавил, что пришел со своим младшим офицером посидеть здесь… а этот офицер, судя по тому, как он одет в черкеску и как висит на нем оружие, видимо, не казак и еще стал его учить.

Инцидент был исчерпан. Этот прапорщик Сорокин в 1918 году стал главнокомандующим Северо-Кавказской красной армией»[363].

Для борьбы с подобными фактами нарушения офицерами уставной дисциплины 29 ноября (12 декабря) 1916 г. начальником Штаба Верховного главнокомандующего был издан приказ № 1680, предписывавший следующее: «На время… войны, в районе театра военных действий, прапорщики всяких категорий, в случае совершения ими поступков, свидетельствующих об отсутствии у них служебного достоинства и чести офицерского звания без предания их суду… властью главнокомандующих армиями… по предварительному приговору составленного из кадровых офицеров суда чести…»[364]

Тем не менее описанные случаи дисциплинарных проступков и преступлений имели единичный характер. В преобладающем же своем числе состав казачьих частей, несмотря на испытывавшиеся лишения, на постоянный смертельный риск, отличался высокой дисциплинированностью и стойкостью: «Трудно представить, что все это можно было переносить. И не было случая ропота!» При этом казачья дисциплина держалась не на страхе перед наказанием, не на привычке покоряться, а прежде всего на сознательном понимании долга перед своей страной. Так, у одного погибшего от холода пластуна зимой 1915 г. была найдена записка в стволе винтовки: «Долго стрелял, и никто меня не услышал. Погибаю за Родину, как часовой…»[365]