Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Кое-что еще поразило меня в рассказе Кэрол. Казалось, что ее выздоровление прошло намного успешнее, чем у некоторых давних пациентов. Менее чем через два года после выписки из отделения интенсивной терапии она снова возглавила семейный бизнес. И теперь жила самостоятельной жизнью и снова могла путешествовать самолетом. С ее разрешения я разыскал ее врачей в общественной больнице близ Балтимора, где она проходила лечение, и, к моей радости, узнал, что стандартная медицинская помощь там заключалась в низком уровне седации, ранней мобильности и всех других элементах пакета. Доктор Линда Барр, реаниматолог Кэрол, сказала мне: «Здесь, в больнице Святого Джо, нам нравится придерживаться пакета A2F!» Вот и причина, по которой пациентка чувствовала себя так хорошо вскоре после пребывания в отделении интенсивной терапии.

Однако даже при подобном лечении у Кэрол наблюдались явные когнитивные нарушения. Я задавался вопросом, как ее мозгу удалось восстановить часть утраченных способностей. Когда я спросил Кэрол, она восторженно спросила: «О, так ты хочешь услышать о моих играх с мозгом?!» Напуганная своим новым состоянием, она прописала самой себе ежедневную программу упражнений для мозга и занималась ею по 1,5 часа каждый день: «Я придумала себе игры со словами и числами, примерно по сорок пять минут каждая, и проводила их ежедневно в течение последних двенадцати недель». Она упорно и решительно играла в них, следуя своему расписанию, и вскоре обнаружила, что может вернуться к работе. Всего через неделю после визита в наш центр она купила ноутбук, сделала резервную копию файлов на старом компьютере и перенесла их на жесткий диск, а затем включила новое устройство и спокойно работала с него. Она, пребывая в восторге, написала мне: «Я только что станцевала джигу!» Тренировка мозга принесла свои плоды.

* * *

Несколько лет назад я ездил в Тель-Авив, Израиль, на национальный конгресс по интенсивной терапии и во время путешествия читал книгу «Думай медленно… Решай быстро» израильского психолога и экономиста Даниэля Канемана. В этом увлекательном бестселлере он описывает два вида мышления: первый – Система 1 – быстрое, эффективное и конкретное мышление (ему посвящена значительная часть книги «Озарение» Малкольма Гладуэлла); второй – Система 2 – медленное мышление, при котором мы прикладываем умственные усилия и основываемся на логике. По мере чтения я все больше убеждался, что преобладающие когнитивные нарушения у многих наших выживших в отделении интенсивной терапии относятся к категории «Система 2». Как объясняет Канеман, мы используем мышление Системы 1 на автопилоте, когда едем по улице, слушаем детей на заднем сиденье и переключаем радиостанцию. Когда приходит время поворачивать налево в поток машин, мы переключаемся с Системы 1 на Систему 2, останавливаясь и составляя план безопасного перемещения по полосам движения. Мне казалось, что, хотя выжившие все еще могли справляться с задачами, которые требовали инстинктивных и подсознательных процессов, которые доминируют в мышлении большинства людей, более медленное и глубокое мышление Системы 2 было для них почти невозможным.

Я был уверен, что это не совпадение: многие из выживших пациентов пережили несколько автомобильных аварий после выписки из больницы.

Примерно в то же время я начал читать о нейропластичности, способности головного мозга к самоорганизации путем формирования новых нейронных связей. Мне показалось особенно интересным, что мозг может адаптироваться и компенсировать травмы и болезни. В медицинской школе в Тулейне меня учили, что этот орган не способен к регенерации и исцелению, что он запрограммирован; и я уверен, что в книге «Принципы нейробиологии» поддерживалось бы подобное утверждение. Если нейроны умирали, то навсегда. Однако в середине 1980-х годов нейробиологи доктор Джон Каас из Университета Вандербильта, доктор Майкл Мерцених из Калифорнийского университета в Сан-Франциско и доктор Эдвард Тауб из Университета Алабамы, а также многие другие начали оспаривать эту точку зрения с помощью исследований на животных. Так родилась идея нейропластичности. В ходе экспериментов грызуны и приматы, у которых вызывали инсульты и односторонний паралич, научились не использовать, например, левую сторону тела. Мозг заставлял их выполнять все задачи правой стороной туловища, навсегда оставив левую в покое. Однако когда Каас, Мерцених и Тауб временно ограничили использование все еще функционирующих конечностей (с правой стороны) с помощью различных методов иммобилизации, у животных не развилось понимания того, что этой частью тела нельзя пользоваться. Как только воспаление прошло и мозг начал восстанавливаться, животным разрешили свободно двигаться, и ученые обнаружили, что мозг может перепрограммировать себя и установить новые связи, чтобы снова начать использовать левую сторону тела. Мозг демонстрировал недвусмысленную нейропластичность.