Хижина дяди Тома

Весь в помыслах о вечности, весь поглощенный последними заботами о бездыханном теле, Том сначала не подумал, что этот неожиданный удар обрекает его на вечное рабство. Том был спокоен за хозяина. В молитвах создателю он нашел источник мира и твердость духа, понял всю полноту божественной любви, ибо сказано: «Кто пребывает в любви, тот пребывает в господе, и господь — в нем». Надежды и светлые мысли не покидали Тома.

Но вот отошли пышные похороны, на которых не было недостатка ни в траурном крепе, ни в молитвах, ни в торжественно-печальных лицах. Холодные, мутные волны повседневности снова сомкнулись над опустевшим домом, и перед всеми его обитателями встал неизбежный суровый вопрос: что же теперь делать?

В один прекрасный день вопрос этот встал и перед Мари, когда она, в траурном платье, окруженная толпой слуг, отбирала образцы крепа и черных тканей, присланные из магазина. Встал он и перед мисс Офелией, уже начинавшей подумывать о возвращении домой, на Север. Задавались им и слуги, хорошо знавшие жестокий, крутой нрав своей хозяйки, во власти которой они оставались. Все они прекрасно понимали, что прежние милости исходили не от нее, а от хозяина, и что теперь никакая сила не защитит их от произвола женщины, которую горе еще более ожесточило.

После похорон прошло около двух недель. Как-то днем мисс Офелия, сидя у себя в комнате, услышала осторожный стук и дверь. Она отворила ее и увидела уже знакомую нам молоденькую квартеронку Розу, растрепанную, с опухшими от слез глазами.

— Мисс Фели, — вскричала девушка, падая перед мисс Офелией на колени и цепляясь за подол ее платья, — пойдите к мисс Мари, умоляю вас! Будьте моей заступницей! Мисс Мари посылает меня на порку. Вот, смотрите! — И она протянула мисс Офелии сложенную вдвое бумажку.

Это была записка, написанная изящным почерком Мари и адресованная в специальное заведение для порки рабов, просьбой дать подательнице сего пятнадцать ударов плетью.

— В чем же ты провинилась? — спросила мисс Офелия.

— Ах, мисс Фели, вы же знаете, какой у меня скверны; характер! Я примеряла мисс Мари платье, и она ударила меня по лицу… А я, не подумав, наговорила ей дерзостей. Мне Мари сказала, что она больше не желает этого терпеть и приструнит меня раз и навсегда, чтобы я не смела зазнаваться. И вот написала эту записку и велит мне самой отнести ее. Уж лучше бы она убила меня на месте!

Мисс Офелия молчала, размышляя, как ей поступить.

— Если бы вы или сама мисс Мари меня высекли, это еще ничего, я стерплю, — продолжала Роза. — Но, мисс Фели, вы подумайте — мужчина будет меня сечь! Срам-то какой!

Мисс Офелия знала о существовании специальных заведений, куда посылают на порку женщин и молодых девушек, предавая их тем самым в руки гнусных людей, — гнусных хотя бы потому, что они избрали себе такое ремесло. Но одно дело знать, а другое — видеть перед собой несчастную, которая дрожит от страха в ожидании такого позора. И женское достоинство мисс Офелии, свободный дух Новой Англии за ставили сердце ее забиться от негодования. Однако обычная выдержка не изменила ей, она овладела собой и, сжав записку в руке, вся покраснев, сказала Розе:

— Побудь здесь, дитя мое, а я пойду поговорю с хозяйкой.

«Чудовищно! Позор! Неслыханный позор!» — восклицала она мысленно по дороге в гостиную.

Мари с распущенными волосами полулежала в кресле, няня причесывала ее, а Джейн, сидя на полу, растирала ей ноги.

— Как вы себя чувствуете сегодня? — спросила мисс Офелия.

Мари испустила глубокий вздох, закрыла глаза и, выдержав паузу, ответила:

— Ах, кузина, я сама не знаю! На выздоровление мне, вероятно, нечего и надеяться! — И она поднесла к лицу батистовый платочек, обшитый широкой траурной каймой.

— Я пришла… — начала мисс Офелия, покашливая тем сухим, коротким кашлем, которым обычно предваряют неприятный разговор. — Я пришла поговорить с вами относительно бедняжки Розы.

Мари сразу открыла глаза, и ее бледные щеки вспыхнули.

— А что такое? — резко спросила она.

— Роза раскаивается в своем поступке.

— Ах, вот как! Рано она об этом заговорила. Получит по заслугам, тогда еще больше будет раскаиваться. Я не намерена терпеть наглость этой девчонки. Она за все теперь поплатится и впредь будет умнее!

— Неужели нельзя придумать ей какое-нибудь другое наказание, не такое позорное?

— Пусть терпит позор! Пусть! Я этого и хочу. Она заикалась! Возомнила себя невесть какой деликатной барышней, забыла, кто она такая! А теперь я ее проучу как следует!

— Кузина! Подумайте, разве можно так делать! Ведь, оскорбляя чувство стыдливости и целомудрия у молодой девушки, вы тем самым развращаете ее.

— Целомудрие? — с презрительным смешком повторила Мари. — Нашли, в ком его искать! Нет, я докажу ей, что она ничем не лучше тех черных потаскушек, которые шляются по улицам. Она у меня сразу присмиреет!

— Вы ответите перед богом за такую жестокость! — горячо воскликнула мисс Офелия.

— Жестокость? Я приказала дать ей только пятнадцать ударов, да и то не очень сильных! И вы называете это жестокостью?