Хижина дяди Тома

Мари расположилась на кушетке, затянутой шелковым пологом от комаров, и вскоре уснула крепким сном. Мисс Офелия молча вязала. Сен-Клер сел за рояль и стал играть какую-то грустную мелодию с прозрачным аккомпанементом левой руки. Выражение лица у него было задумчивое, и звуки рояля словно помогали ему разговаривать с самим собой. Кончив играть, он встал, открыл стоявший рядом шкафчик и вынул оттуда старую нотную тетрадку с пожелтевшими страницами.

— Вот ноты моей матери, — сказал он, листая их. — Подойдите, кузина, посмотрите. Это «Реквием» Моцарта. Она сама вписала сюда слова.

Мисс Офелия подошла к нему.

— Она часто пела это. Я будто слышу сейчас ее голос.

Он взял два-три величественных аккорда и запел «Dies Irae»[9].

Том, сидевший в дальнем конце веранды, подошел на звуки музыки к дверям гостиной и весь погрузился в слух. Слов он, разумеется, не понимал, но эта музыка и этот чистый голос сразу проникли ему в душу, особенно когда Сен-Клер запел «Recordare». Если бы Том понял значение этих прекрасных слов, они еще больше тронули бы его.

Recordare, Jesu pie,Quod sum causa fuae viae;Ne me perdas ilia die[10].Querens me sedisti lassus,Redemisti crucem passus,Tantus labor non si cassus[11].

Сен-Клер вкладывал в эти слова всю силу чувства, ибо завеса времени взвилась вверх, и он услышал голос матери и словно вторил ей. И голос и рояль жили единой жизнью, послушные божественному Моцарту, который знал, что пишет этот заупокойный «Реквием» самому себе.

Кончив петь, Сен-Клер подпер голову рукой, посидел так несколько минут, потом поднялся и заходил взад и вперед по комнате.

— Какая величественная картина Судного дня! — сказал он. — Искупление вековых обид, несправедливостей… Бесконечная мудрость, разрешающая все моральные проблемы. Да, это изумительно!

— И страшно, — сказала мисс Офелия.

— Мне, пожалуй, есть чего страшиться, — задумчиво проговорил Сен-Клер и остановился посреди гостиной. — Сегодня днем я читал Тому ту главу Евангелия от Матфея, где это все описано, и, должен признаться, она произвела на меня глубокое впечатление. Казалось бы, тех, кого изгоняют из царства небесного, следовало обвинить в каких-то страшных злодеяниях, но нет — они осуждены только за то, что не творили добра, словно из этого и проистекает все зло на земле.

— А может быть, — сказала мисс Офелия, — человек, который не творит добра, волей-неволей причиняет зло?

— А что сказать о том человеке, — как бы ставя перед собой отвлеченный вопрос, но все же с глубоким чувством заговорил Сен-Клер. — Что сказать о человеке, которого и сердце, и воспитание, и требования самой жизни тщетно звали на благородные дела, а он, вместо того чтобы взяться за работу, плыл по воле волн и оставался безучастным зрителем борьбы, страданий и бед людских?

— Такой человек должен раскаяться и начать жизнь сначала, — ответила ему мисс Офелия.

— Как всегда, практично и в самую точку, — с невольной улыбкой сказал Сен-Клер. — Вы не даете мне ни минуты на отвлеченные размышления, кузина, и сразу сталкиваете с реальностью сегодняшнего дня. Вашими мыслями правит извечное теперь, сейчас.

— Я только и имею дело с тем, что теперь, сейчас, — сказала мисс Офелия.

— Бедная моя маленькая Ева! — воскликнул Сен-Клер. — Сколько добрых деяний уготовила для меня твоя простая детская душа!

Впервые со дня смерти Евы Сен-Клер заговорил о ней такими словами, и по всему было видно, каких усилий стоит ему сдержать охватившее его волнение.

— Хотите знать, как я отношусь к христианству? — продолжал он. — По-моему, истинные приверженцы этого вероучения должны отдавать все свои силы на борьбу с чудовищной несправедливостью, которая лежит в основе нашего общества, и, если понадобится, сложить голову на поле битвы. Короче говоря, я не мог бы действовать по-иному, будучи верующим, хотя мне приходилось встречаться со многими весьма просвещенными и весьма набожными людьми, которые были далеки от такого самопожертвования. Признаюсь дальше, что душевная вялость тех, кто именует себя истинными христианами, их нежелание увидеть окружающее нас зло наполнили мою душу ужасом и, больше чем что-либо иное, породили во мне скептицизм.

— Если вам ясно все это самому, — сказала мисс Офелия, — почему вы не поступаете согласно велениям вашей совести?

— А ведь я из тех благотворителей, которые больше полеживают на диване и предают анафеме церковь и духовенство за то, что среди церковнослужителей нет мучеников за веру. Посылать других на мученичество проще простого.

— А теперь? Что вы собираетесь делать теперь? — спросила мисс Офелия.

— Одному богу известно, как все сложится в будущем, — ответил ей Сен-Клер. — Теперь я потерял все, а тот, кому нечего больше терять, обретает смелость и отвагу.

— Что же вы собираетесь предпринять?