Хижина дяди Тома

Трудно себе представить, что поднялось в доме. Слуги с плачем метались по веранде, рвали на себе волосы, катались по полу. Мари билась в истерике. Только мисс Офелия и Том сохраняли присутствие духа среди всеобщего смятения. Мисс Офелия распорядилась, чтобы Сен-Клера положили в гостиной, и ему наскоро приготовили там постель. Он лишился чувств от боли и большой потери крови, но потом пришел в себя, увидел окружающих его людей, с тоской обвел глазами комнату и остановился взглядом на портрете матери.

Приехал доктор, осмотрел раненого, и все поняли по выражению его лица, что надежды нет. Но он спокойно перевязал рану с помощью мисс Офелии и Тома, словно не слыша стонов и причитаний негров, толпившихся у дверей и окон гостиной. А когда перевязка была закончена, сказал:

— Уведите их отсюда. Ему нужен покой, иначе я ни за что не ручаюсь.

Сен-Клер открыл глаза и пристально посмотрел на своих плачущих слуг, которых мисс Офелия и доктор старались выпроводить с веранды.

— Несчастные! — сказал он голосом, полным горького раскаяния.

С Адольфом ничего нельзя было поделать. Он бросился на пол, словно лишившись разума от страха, и отказывался встать. Остальные наконец-то вняли увещаниям мисс Офелии, повторявшей, что их стоны и плач могут стоить жизни хозяину, и удалились.

Сен-Клер лежал молча, с закрытыми глазами, но по всему было видно, что его терзают горькие мысли. Так прошел час-другой. Вдруг он коснулся руки Тома, стоявшего на коленях возле дивана, и сказал:

— Бедный мой друг!

— Что вы, хозяин?

— Я умираю… — тихо проговорил Сен-Клер, сжимая руку Тома. — Молись…

— Если вы пожелаете священника… — начал было доктор.

Сен-Клер резко мотнул головой и снова сказал Тому:

— Молись!

И Том стал истово, горячо, со слезами молиться о душе, отходящей в иной мир, — о душе, которая с таким мужеством и грустью смотрела из этих больших, синих, тоскующих глаз.

Когда Том замолчал, Сен-Клер взял его за руку и долго, не говоря ни слова, смотрел ему в лицо. Потом закрыл глаза, не разжимая пальцев, ибо у врат вечности черная и белая рука равны перед господом, и тихим, прерывающимся голосом зашептал:

Recordare, Jesu pie…Ne me perdas — ilia die.Querens me — sedisti lassus.

Слова гимна, который он пел в тот вечер, все еще звучали у него в памяти — слова, обращенные к творцу нашему, полному бесконечного сострадания. Губы его чуть шевелились.

— Он в забытьи, — сказал доктор.

— Нет, я все вижу, все знаю… Вот он, мой путь домой! — чуть слышно проговорил Сен-Клер. — Наконец-то! — И силы изменили ему. Мертвенная бледность разлилась по его лицу, но, осененное крылом милосердного ангела, оно стало спокойным, как у засыпающего ребенка.

Так прошла минута, другая. Всесильная длань простерлась к нему. И за миг перед тем как отлететь его душе, он открыл глаза, озарившиеся внутренним светом, прошептал: «Мама!» — и скончался.

Глава XXIX. Беззащитные

Нам часто приходится слышать о том, в какое отчаяние повергает негров-невольников потеря доброго хозяина. И это не мудрено, ибо нет на свете людей более несчастных, более беззащитных, чем рабы, понесшие такую утрату.

Осиротевший ребенок остается под защитой близких, под защитой закона; он что-то представляет собой, у него есть какие-то права. За рабами прав не признают. В глазах закона это всего лишь товар. В удовлетворении своих желаний, своих человеческих потребностей раб всецело зависит от непререкаемой воли хозяина, и если хозяин умирает, у раба не остается никого и ничего.

Мало на свете людей, которые умеют сочетать свою ничем не ограниченную власть с человечностью и великодушием. Это известно всем и каждому, а лучше всех это знают рабы. Они знают, что у них десять шансов против одного попасть в руки жестокого тирана, и горько оплакивают свою судьбу, когда она лишает их добрых хозяев.

Ужас и смятение царили в осиротевшем доме. Смерть настигла Сен-Клера внезапно, в полном расцвете сил, и слуги не переставали скорбеть о своей потере.

Когда муж умирал, Мари, не отличавшаяся стойкостью духа, лежала в обмороке, и тот, с кем она была связана узами брака, ушел от нее навсегда, не успев даже сказать ей последнее «прости».

Но мисс Офелии мужество не изменило, и она — сама забота, само внимание, сама нежность. — до последней минуты оставалась у постели умирающего, стараясь как только можно облегчить его муки и всем сердцем присоединяясь к горячей молитве, которую бедный раб возносил к господу о душе своего хозяина.

Когда Сен-Клера приготовляли к вечному сну, на груди у него нашли простой маленький медальон, открывающийся при нажатии пружинки. Там был портрет женщины с прекрасными, благородными чертами лица, а за ним — прядь темных волос. И эту грустную память о юных мечтах, заставлявших когда-то так горячо биться холодное теперь сердце Сен-Клера, положили обратно на его бездыханную грудь.