Хижина дяди Тома

— Если человеку должно когда-нибудь противостоять злу, — сказал Симеон, — так именно Джорджу, именно теперь. Но вожди нашего народа учили нас иному, лучшему, ибо гнев человека не творит правды божией. Слаба воля человеческая, и пусть только тот ополчается на зло, кому дано это богом. Вознесем же господу молитву, чтобы он не вводил нас во искушение.

— К твоей молитве я присоединяюсь, — сказал Финеас, — ко если искушение будет очень уж велико, пусть поберегутся, вот и все.

— Сразу видно, что ты не прирожденный квакер, — с улыбкой заметил Симеон. — Прежнее в тебе еще сильно дает себя знать.

Тут надо пояснить, что в недавнем прошлом Финеас жил в лесной глуши, был прекрасным охотником, метким стрелком, но, полюбив одну миловидную квакершу, перебрался под влиянием ее чар в квакерский поселок недалеко от своего прежнего местожительства. Он стал честным, дельным, казалось бы, безупречным членом квакерской общины, и все же столпы ее не могли не заметить, что новый друг не очень-то горячо воспринимает их учение.

— Наш Финеас любит делать по-своему, — улыбнувшись, сказала Рахиль Хеллидэй, — но мы все-таки считаем, что сердце у него доброе.

— Так давайте же трогаться в путь, надо торопиться! — сказал Джордж.

— Я поднялся ни свет ни заря и лошадей не жалел. Думаю, что часа два-три у нас есть в запасе, если эти молодцы выедут, как собирались. Во всяком случае, засветло ехать опасно, надо ждать темноты. В поселках, через которые нам придется проезжать, есть дрянные люди. Чего доброго, привяжутся с расспросами. Уж лучше здесь задержаться часа на два, чем в дороге. Я сейчас сбегаю к Майклу Кроссу, скажу, чтобы выезжал немного погодя после нас. Он, если увидит погоню, предупредит. Конь у него добрый, другого такого коня ни у кого нет. Надо сказать Джиму со старухой, чтобы тоже собирались, а заодно я и лошадей достану. Время у нас есть, успеем добраться до места без всякой помехи. Так что не беспокойся, друг Джордж. Мне не в первый раз выручать таких, как ты. — И с этими словами Финеас вышел.

— Финеас — стреляный воробей, — сказал Симеон. — Можешь на него положиться, Джордж, он все сделает, что нужно.

— Я только одного боюсь: как бы вас не подвести.

— Сделай мне такое одолжение, друг, не говори больше об этом! Мы не можем поступать иначе — так велит нам совесть… Мать, — обратился он к Рахили, — а ты поторапливайся — не отпускать же нам гостей голодными!

И пока Рахиль и дети пекли пирог, жарили курицу, свинину и тому подобную снедь, Джордж и Элиза сидели, обнявшись, в своей маленькой комнатке и говорили так, как могут говорить муж и жена, когда они знают, что им угрожает разлука на всю жизнь.

— Элиза, — говорил Джордж, — люди, у которых есть друзья, дом, земля, деньги, не могут любить друг друга сильнее, чем любим мы с тобой. Ведь у нас больше ничего нет. Меня любили мать и сестра, обе несчастные, истерзанные горем. Я помню Эмили в то утро, когда работорговец должен был увезти ее. Она прокралась ко мне тайком и сказала: «Бедный Джордж, последний твой друг уходит от тебя! Что с тобой станет?» Я обнял ее, заплакал, и она тоже заплакала. И это были последние ласковые слова, которые мне пришлось услышать. За десять лет, что протекли с тех пор, сердце мое очерствело, высохло, но потом я встретил тебя, и твоя любовь дала мне новую жизнь. С тех пор я стал другим человеком. И теперь, Элиза, я буду отстаивать тебя до последней капли крови! Тот, кто захочет отнять у меня жену, должен будет переступить через мой труп!

— Господи, сжалься над нами! — рыдая, проговорила Элиза. — Дай нам уйти вместе из этой страны — больше мы ничего не просим!

— Неужели же господь с ними? — воскликнул Джордж, не столько обращаясь к жене, сколько высказывая вслух свои горькие мысли. — Видит ли он, что они творят? Видит и все прощает им? Они ссылаются на Библию, говорят нам, что их учит этому Библия. Да, сила и власть на их стороне. Они богаты, здоровы, счастливы. Они сыны церкви, их ждет царство небесное, да и в этом мире им, хозяевам жизни, живется легко. А бедные, честные христиане, которые ничем не хуже, а может, даже лучше своих поработителей, повержены во прах к их ногам. Они покупают, продают нас, торгуют кровью нашего сердца, слезами, стонами нашими. И господь позволяет им поступать так!

— Друг Джордж, — раздался на кухне голос Симеона. — Послушай псалом, может, у тебя станет легче на душе.

Джордж пересел поближе к кухонной двери, Элиза, утерев слезы, стала рядом с ним, и тогда Симеон начал:

— «А я — едва не пошатнулись ноги мои, едва не поскользнулись стопы мои. Я позавидовал безумным, видя благоденствие нечестивых… На работе человеческой нет их, с прочими людьми не подвергаются ударам. Оттого гордость, как ожерелье, обложила их, и дерзость, как наряд, одевает их. Выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце. Над всем издеваются; злобно разглашают клевету; говорят свысока. Поднимают к небесам уста свои… Потому туда же обращается народ его, и пьют воду полною чашею. И говорят: как узнает бог? и есть ли ведение у всевышнего?»