Хижина дяди Тома

— Он точно так же во всем зависит от воли хозяина. Рабовладелец может запороть своего непокорного раба насмерть, а капиталист заморит его голодом. Что же касается нерушимости семейных уз, то еще неизвестно, что хуже: когда детей твоих продают или когда они умирают у тебя на глазах голодной смертью.

— Разве можно извинять рабство, доказывая, что оно не хуже многого другого?

— А я и не выдаю это за извинение и скажу даже, что у нас более дерзко и с большей очевидностью посягают на права человека. Покупая человеческое существо, как лошадь, глядя ему в зубы, проверяя его мускулатуру, его «ход» и потом выкладывая денежки тем, кто спекулирует на неграх, занимается их выращиванием, кто торгует ими, пускает их с аукциона, — мы наглядно показываем всему цивилизованному миру, что одна часть рода человеческого может присваивать себе на благо другую его часть, не тревожась о ее благе, хотя по сути дела и у нас и в Европе происходит одно и то же.

— Такие сопоставления никогда не приходили мне в голову, — сказала мисс Офелия.

— Я был в Англии, и мне легко судить, прав ли Альфред, когда он говорит, что его рабам живется лучше, чем большинству англичан. Моего брата вовсе нельзя назвать жестоким хозяином — боже вас упаси делать такой вывод из моих слов! Он деспотичен и безжалостен с непокорными. Если кто-нибудь из его невольников посмеет оказать неповиновение, ему ничего не стоит пристрелить такого строптивца, как кролика, но, и общем-то, он даже гордится тем, что невольников у него прилично кормят, одевают, обувают.

Когда мы жили вместе, я всячески убеждал Альфреда, как важно преподать невольникам какие-то основы веры. Чтобы ублажить меня, он пригласил на плантацию священника, и по воскресным дням негров стали обучать катехизису, хотя сам Альфред, по-моему, думал, что священник мог бы с одинаковым успехом наставлять вере его собак и лошадей. Надо сказать правду: людям, с самого своего рождения забитым, поставленным на одну доску со скотиной, испорченным дурными влияниями, людям, которые знают лишь одно — отупляющий труд, вряд ли помогут короткие поучения раз в неделю. Учителя воскресных школ в рабочих районах Англии и у нас на плантациях, вероятно, подтвердили бы, что результаты их деятельности и тут и там более или менее одинаковы. И все же мы у себя знаем редкие исключения из общего правила, ибо по натуре своей негры гораздо восприимчивее к религии, чем белые.

— Расскажите, почему вы уехали с плантации, — попросила мисс Офелия.

— Некоторое время мы с Альфредом вели хозяйство сообща, но потом он окончательно убедился, что плантатора из меня не получится. Все реформы, новшества, улучшения были произведены, а мне все казалось мало. Дело было в том, что и ненавидел самую суть рабства — ненавидел жестокость, порочность, незыблемость системы, которая использует человека, как вещь, и только для того, чтобы ко мне текли деньги.

Кроме этого, я вникал во все мелочи. Сам ленивейший из смертных, я всегда сочувствовал лентяям, и когда эти злосчастные бездельники подкладывали камни на дно корзин с хлопком, чтобы было потяжелее, или набивали мешки землей и только сверху прикрывали ее хлопком, я не позволял давать им плетей за это, потому что сам поступал бы точно так же на их месте. Разумеется, дисциплина на плантации пошла прахом, и наконец мы с Альфредом сделали из всего этого тот же вывод, к какому в свое время пришел мой отец. Альф назвал меня сентиментальной девицей, ничего не смыслящей в делах, и посоветовал мне взять мою долю наследства деньгами, поселиться в нашем новоорлеанском фамильном особняке и писать стихи, а плантацию оставить ему. Мы расстались, и я переехал сюда.

— А вам никогда не приходила в голову мысль освободить своих рабов?

— Не хватило меня на это. Держать негров для извлечения выгоды я не мог, а с их помощью транжирить деньги не казалось мне таким уж бессовестным. Многие из них были старые домашние слуги, к которым я успел искренне привязаться, были и дети тех стариков. Всем им жилось неплохо. — Сен-Клер замолчал и в задумчивости прошелся по комнате.

— Одно время я тешил себя надеждой, — снова заговорил он, — что не зря проживу жизнь и совершу благое дело. Я хотел стать освободителем негров, хотел стереть позорное пятно с лица нашей родины. Юношам свойственно носиться с такими мечтами. Но…

— Но что же? — сказала мисс Офелия. — Зачем, возложив руку на плуг, вы оглянулись назад?

— Да видите ли, все сложилось вопреки моим ожиданиям, и я отчаялся, как царь Соломон. Должно быть, и у него и у меня отчаяние стало неизбежным спутником мудрости. Как бы то ни было, борца, преобразователя из вашего покорного слуги не получилось, и он уподобился щепке, плывущей по воле волн. Альфред отчитывает меня при каждой нашей встрече, и, откровенно говоря, мне с ним тягаться трудно, ибо он не сидит сложа руки. Вся его жизнь — логическое следствие его убеждений, а моя — презренное non sequitur[7].

— Дорогой мой Огюстен, и вы довольствуетесь тем, как проходит срок вашего искуса?