Хижина дяди Тома

— Да, вопрос остается вопросом, и довольно каверзным. Как я мог сам погрязнуть в такой мерзости? Но я на него отвечу теми добротными словами, которым вы меня когда-то учили по воскресным дням: «через все роды мои». Эти невольники принадлежали раньше моему отцу и моей матери, а теперь они принадлежат мне, и они сами и их потомство, кое со временем приумножится. Мой отец, как вам известно, родился в Новой Англии, и он был очень похож на вашего отца — такой же доблестный римлянин, с той же твердостью устоев, энергией, силой воли, тем же благородством ума. Ваш отец так и остался на родине — повелевать камнями и скалами и заставлять природу служить ему. А мой переехал в Луизиану — повелевать людьми и тоже заставлять их служить себе. Моя мать… — Сен-Клер встал, подошел к портрету, висевшему в дальнем конце комнаты, и устремил на него благоговейный взгляд. — Вот оно, мое божество! Не смотрите на меня так сурово! Вы знаете, о чем я говорю. Эта женщина была существом земным, подобно всем нам, но она не знала человеческих слабостей, человеческих недостатков. Так утверждают все, кто помнит ее, и рабы и господа — невольники, друзья, родные. И она, кузина, единственная в течение многих лет ограждала меня от полного неверия. Она была воплощением, живым свидетельством истины, заключенной в Новом завете. Дорогая моя! — воскликнул Сен-Клер, самозабвенно сжимая руки, и, сразу овладев собой, опустился на кушетку.

— Мы с братом близнецы, а близнецам полагается быть точной копией друг друга, — продолжал он. — Но у нас с ним нет ничего общего. Он черноглазый, смуглый, кудри, как вороново крыло, четкий римский профиль; у меня греческий абрис, глаза голубые, волосы светлые, цвет лица нежный. Он деятельный, наблюдательный; я вечно витаю в мечтах. Он великодушен и щедр в отношениях с друзьями, с равными, но заносчив, нетерпим и безжалостен с теми, кто ниже его, кто перечит ему. Оба мы люди правдивые, но его правдивость коренится в гордости, в отваге, моя — в абстрактном идеализме. Привязанность между нами была чисто детская, неглубокая — привязанность вообще. Он считался любимчиком отца, я — матери.

В юности я отличался какой-то болезненно обостренной чувствительностью, и мой отец и брат не потакали мне в этом, не понимали меня. А мать понимала. И после ссор с Альфредом, когда отец был недоволен мною, я убегал к матери. Помню ее глубокий, проникновенный взгляд, ее бледное лицо, белое платье — она всегда ходила в белом… И когда я читал Откровения Иоанна Богослова, читал о святых в «виссоне чистом и светлом», как не вспомнить было мою мать! Талантов ее не перечесть, но самым ярким из них была музыкальность. Бывало, она играет на фисгармонии, поет величественные католические песнопения, а я уткнусь ей в колени, плачу, мечтаю и не могу вам высказать, что у меня тогда делалось на душе.

В те годы проблема рабовладения не возбуждала споров, в ней не видели ничего дурного.

Мой отец был аристократ по духу своему. В одном из прежних своих воплощений он, вероятно, вращался в кругах самых избранных и принес с собой оттуда чисто придворную надменность и гордость, ибо она была у него в крови, хотя род его не отличался ни знатностью, ни богатством. Брат Альфред унаследовал все черты отцовского характера. Аристократы одинаковы во всем мире: в своих отношениях с людьми они не преступают определенных границ. В Англии эта граница проходит в одном месте, в Бирме, в Америке — в другом. То, что считается несчастьем, горем, несправедливостью для одного класса общества, вполне допустимо для прочих. Моему отцу такой границей служил цвет человеческой кожи. Среди равных ему вы не нашли бы существа более щедрого, более справедливого, но негров всех оттенков кожи он считал лишь промежуточным звеном между человеком и животными и согласно этой теории отмерял им справедливости и великодушия. Я совершенно уверен, что если бы его спросить напрямик, наделены ли негры бессмертной человеческой душой, он начал бы откашливаться, хмыкать и в конце концов сказал бы «да». Но над вопросами духовной жизни мой отец не задумывался, религиозных чувств он был вовсе лишен, если не считать благоговения перед богом, и коем он видел владыку господствующего класса.

На плантации у нас работало пятьсот невольников. Мой отец был строгий, взыскательный, неумолимый хозяин. Во всем у него была система, во всем он требовал точности, аккуратности. Если же вы вспомните, кто были исполнители хозяйской воли на нашей плантации — орда обленившихся, распущенных, бестолковых негров, которые с детства знали только одну науку, а именно, как «отлынивать» от работы, по вашему вермонтскому выражению, — вам станет ясно, что на этой плантации творилось многое, с чем не мог примириться такой восприимчивый ребенок, каким был я.