Хижина дяди Тома

— Какую чепуху, какой вздор несут о человеческой добродетели! Ведь чаще всего она определяется широтой и долготой, географическим положением и темпераментом человека. Основное в ней — плод чистой случайности. Вот, скажем, ваш отец поселяется в Вермонте, в городе, где все свободны и равны между собой; посещает церковь, становится членом церковного совета, диаконом, потом вступает в общество аболиционистов и считает нас, грешных, чуть ли не язычниками. А ведь, откровенно говоря, по сути своей, по свойствам характера он — двойник моего отца. Это сходство просачивается наружу десятками путей — та же в вашем отце сила и властность духа, та же нетерпимость. Вам самой хорошо известно, как трудно убедить кое-кого в вашем городке, что сквайр Сен-Клер человек отнюдь не надменный. На самом же деле хоть ваш отец и попал в демократическую среду и воспринял демократические идеи, а в душе он такой же аристократ, как мой отец, который властвовал над пятью-шестью сотнями рабов.

Мисс Офелия хотела было опровергнуть точность портрета, нарисованного Сен-Клером, и уже отложила вязанье в сторону, но он остановил ее.

— Знаю, знаю, что вы хотите сказать. Не поймите меня так, будто я говорю, что наши с вами отцы совершенно одинаковы во всем. Один из них попал в такую среду, где все шло наперерез его природным склонностям, другой — туда, где все потворствовало им. И из первого получился своенравный, крутой старик-демократ. А случись так, что оба они владели бы плантациями в Луизиане, их не отличить бы друг от друга, как пули одного калибра.

— Откуда у вас такая непочтительность! — воскликнула мисс Офелия.

— Я ничего плохого не хотел сказать, — ответил Сен-Клер. — Но вы же знаете, что почтительность мне не так уж свойственна. Впрочем, вернемся к моему рассказу. Умирая, отец завещал все свое состояние нам с Альфредом, уверенный, что мы поделим его по-братски. Более благородного, более великодушного человека в общении с равными, чем Альфред, не найдешь на земле, и мы поделили отцовское наследство, не обменявшись ни одним резким словом. Сначала мы хозяйничали на плантации вдвоем. Альфред, который своей приспособленностью к жизни и своими деловыми качествами давал мне сто очков вперед, взялся за работу с жаром и стал преуспевающим плантатором.

Через два года я понял, что помощи ему от меня мало. Вы только представьте себе: семьсот невольников, которых ты даже в лицо не знаешь, до которых тебе, в сущности, нет никакого дола, а о них надо заботиться, их надо кормить, с них надо требовать работу, как со скотины. А чего стоят надсмотрщики и неизбежный кнут — их единственный, их первый и последний аргумент! И когда я вспоминал, как моя мать ценила простую человеческую душу, мне становилось страшно.

Несут же люди вздор, будто невольники довольны всем этим! И по сей день я не могу слышать ту несусветную чепуху, которую с покровительственным видом несут ваши северяне, решив во что бы то ни стало найти какое-то оправдание нашим грехам. Нам-то лучше знать! Покажите мне того, кто хочет работать всю свою жизнь с раннего утра до позднего вечера под неусыпным хозяйским оком и не иметь возможности выполнить малейшее собственное желание, не знать ничего, кроме отупляюще-однообразного труда, — и ради чего? Ради одной пары штанов и одной пары обуви в год, ради скудной пищи и крыши над головой, которых не жалеют ему, чтобы он был в силах работать! Пусть тот, кто думает, будто человеческое существо можно с легкостью подчинить этим способом, испробует такую жизнь на себе. А я лучше заведу собаку и с чистой совестью выдрессирую ее.

— Я полагала, что вы все здесь одобряете такое отношение к рабам, — сказала мисс Офелия, — и оправдываете его, опираясь на Библию.

— Вздор! До этого еще никто из нас не дошел, даже мой братец Альфред, закоренелый деспот. Нет, у него под ногами твердая почва — «право сильного», и он горделиво стоит на ней, утверждая, по-моему не без основания, будто «американские плантаторы, правда, в несколько иной форме, делают то же, что английская аристократия и английские капиталисты», а именно, полностью, и душой и телом, подчиняют себе низшие классы, блюдя собственное благополучие. Он извиняет и их и нас, и ему нельзя отказать в последовательности. По его мнению, высокая цивилизация немыслима без порабощения масс, номинального или действительного. Низшие классы должны существовать и пусть занимаются физическим трудом, пусть ведут животный образ жизни, а классу высшему извольте дать досуг и деньги, чтобы он обогащал свой ум и мог претендовать на духовное руководство низшими классами. Так рассуждает мой брат Альфред, потому что он, как уже было сказано, прирожденный аристократ, а я не согласен с ним, потому что я прирожденный демократ.

— Но это совершенно разные вещи, их даже сравнивать нельзя! — воскликнула мисс Офелия. — Английского рабочего не продашь, не купишь, не разлучишь с семьей, не накажешь плетьми!