Хижина дяди Тома

— Ну что вы! Такие слова смешно слушать! Негры принадлежат к низшей расе. Сен-Клер старается мне внушить, будто няня так же тяжело переживает разлуку с мужем, как переживала бы я, если б нам пришлось жить врозь. Но какое же тут может быть сравнение! Няня не способна на глубокие чувства, а Сен-Клер не желает этого понять. Можно подумать, что няня любит своих замарашек не меньше, чем я люблю Еву!

Боясь, как бы не сказать лишнего, мисс Офелия умолкла и быстро заработала спицами; и будь ее собеседница хоть чуточку понаблюдателынее, она поняла бы всю многозначительность этого молчания.

— Надеюсь, теперь вы понимаете, какой челядью вам придется командовать? Порядка у нас в доме нет, слуги делают все, что им заблагорассудится, и ни в чем не встречают отказа. Я, конечно, стараюсь держать их в узде по мере своих слабых сил и иной раз пускаю в ход плетку, но меня это так утомляет! Вот если б Сен-Клер поступал, как все…

— То есть?

— То есть посылал бы наших негров в каталажку или куда-нибудь еще, где их наказывают плетьми. Другого выхода нет! Вы сами убедитесь, что с такими негодяями, бездельниками нужна строгость и строгость.

— Старая песня! — сказал Сен-Клер, входя в комнату. — Но вы только подумайте, кузина, — и с этими словами он лег на кушетку, — мы с женой подаем нашим слугам такой благой пример, а они почему-то продолжают бездельничать!

— Да, на вас, рабовладельцах, лежит огромная ответственность, — сказала мисс Офелия, — и я ни за какие сокровища в. мире не согласилась бы стать на ваше место. Невольников надо учить, с ними надо обращаться, как с разумными существами.

В эту минуту в саду послышался веселый смех. Сен-Клер вышел на веранду, отдернул шелковую штору и тоже рассмеялся.

— Что там такое? — спросила мисс Офелия.

В саду на дерновой скамейке сидел Том; в петлицах его куртки торчали веточки жасмина, а весело смеющаяся Ева надевала ему на шею гирлянду из роз. Сделав свое дело, девочка, словно воробышек, вспорхнула Тому на колени и снова залилась веселым смехом.

— Какой ты смешной, дядя Том!

А Том улыбался своей маленькой хозяйке спокойной, доброй улыбкой и, кажется, был не меньше ее доволен всем этим.

— Огюстен, как вы допускаете подобные вещи! — воскликнула мисс Офелия.

— А что тут плохого! — удивился Сен-Клер.

— По-моему, это просто ужасно!

— Вот вы какие, северяне! Я не раз замечал, насколько сильно в вас отвращение к неграм. Признайтесь, кузина, что это так! Вы относитесь к ним с брезгливостью, будто перед вами жаба или змея, и в то же время заступаетесь за них. Вас возмущает жестокое обращение с неграми, но иметь с ними дело — нет, об этом вы даже думать не можете! Отправить их куда-нибудь с глаз долой, в Африку, а там пусть с ними возятся миссионеры![31] Ну, скажите, прав я или нет?

— Да, — задумчиво проговорила мисс Офелия, — пожалуй, вы правы.

Жизнь Тома складывалась так, что ему как будто не на что было пожаловаться. Ева упросила отца отдать ей нового кучера в полное ее распоряжение, и, когда девочку надо было сопровождать на прогулку, Тому разрешалось бросать все другие дела и следовать за мисс Евой. Сен-Клер придавал большое значение внешнему виду своих слуг, и Том был одет хоть куда: костюм тонкого сукна с белоснежными манжетами и воротничком, касторовая шляпа, лакированные сапоги. На конюшне ему почти ничего не приходилось делать; со всей работой справлялся под его наблюдением младший конюх, так как хозяйка заявила, что она не потерпит, — если от ее кучера будет пахнуть лошадьми.

Однажды в воскресное утро Мари Сен-Клер, одетая по-праздничному, стояла на веранде, застегивая, бриллиантовый браслет. Шелк, кружева, драгоценности — всем этим она собиралась блеснуть в церкви. По воскресеньям Мари проявляла особенное благочестие. Сколько грации, сколько изящества было в этой тонкой фигурке, окутанной, словно облаком, кружевной мантильей! Какая плавность движений! Мари чувствовала себя необычайно элегантной и была в прекрасном расположении духа. Мисс Офелия являла собой полную противоположность ей. Не подумайте, что у мисс Офелии не было такого же роскошного шелкового платья, такой же шали и. такого же тонкого носового платка, — нет, контраст создавался ее угловатостью и чопорностью, что особенно подчеркивало изящество молодой женщины, стоявшей рядом с ней.

— Где Ева? — спросила Мари.

— Она задержалась на лестнице поговорить с няней. Послушаем, о чем же Ева разговаривает с няней.

— Няня, душечка, у тебя опять болит голова?

— А вы не беспокойтесь, мисс Ева, господь с вами! Ведь у меня теперь голова изо дня в день болит.

— Я рада, что ты поедешь в церковь, няня! — И девочка обняла ее. — Вот, возьми мой флакон с нюхательными солями.

— Ваш золотой флакон, усыпанный драгоценными камешками? Да что вы, мисс Ева, разве можно!

— Можно! Можно! Тебе он понадобится, а мне нет. Мама всегда нюхает соли, когда у нее болит голова, и тебе тоже полегчает. Ну, сделай мне такое удовольствие, возьми!

— Чего она только не придумает, моя крошечка! — воскликнула няня.

А Ева сунула флакон ей за пазуху, расцеловала ее и помчалась вниз по ступенькам.