Хижина дяди Тома

— Финеас — стреляный воробей, — сказал Симеон. — Можешь на него положиться, Джордж, он все сделает, что нужно.

— Я только одного боюсь: как бы вас не подвести.

— Сделай мне такое одолжение, друг мой, не говори больше об этом! Мы не можем поступать иначе — так велит нам совесть… Мать, — обратился он к Рахили, — а ты поторапливайся— не отпускать же нам гостей голодными!

И, пока Рахиль и дети пекли пирог, жарили курицу, свинину и тому подобную снедь, Джордж и Элиза сидели, обнявшись, в своей маленькой комнатке и говорили так, как могут говорить муж и жена, когда они знают, что им угрожает разлука на всю жизнь.

— Элиза, — говорил Джордж, — люди, у которых есть друзья, дом, земля, деньги, не могут любить друг друга сильнее, чем любим мы с тобой. Ведь у нас больше ничего нет. Меня любили мать и сестра, обе несчастные, истерзанные горем. Я помню Эмили в то утро, когда работорговец должен был увезти ее. Она прокралась ко мне тайком и сказала: «Бедный Джордж, последний твой друг уходит от тебя! Что с тобой станет?» Я обнял ее, заплакал, и она тоже заплакала.

И это были последние ласковые слова, которые; мне пришлось услышать. За десять лет, что протекли с тех пор, сердце мое очерствело, высохло, но потом я встретил тебя и твоя любовь дала мне новую жизнь. С тех пор я стал другим человеком. И теперь, Элиза, я буду отстаивать тебя до последней капли крови! Тот, кто захочет отнять, у меня жену, должен будет переступить через мой труп!

— Господи, сжалься над нами! — рыдая, проговорила Элиза. — Дай нам уйти вместе из этой страны — больше мы ничего не просим!.

Вошла Рахиль и, ласково взяв Элизу за руку, повела ее ужинать. Когда все уселись за стол, в дверь негромко постучали. Появилась Руфь.

Я на минутку, — сказала она. — Принесла чулки мальчику. Вот погляди — три пары, теплые, шерстяные. Ведь в Канаде холодно. А тебе не страшно ехать? — Руфь подошла к Элизе, горячо пожала ей руку и сунула Гарри мятный пряник. — Я ему мцого напекла таких пряников, — сказала она, вытаскивая из кармана целый пакет. — Дети любят сласти.

— Спасибо! Какая вы добрая!

— Руфь, садись поужинай с нами, — сказала Рахиль.

— Нет, никак не могу. Я оставила на попечение Джона ребенка и пирожки. Разве мне можно задерживаться? Пирожки у него подгорят, а малыш непременно объестся сахаром. Прощай, Элиза, прощай, Джордж! Счастливого пути! — И с этими словами Руфь упорхнула.

Вскоре после ужина к двери подъехал большой крытый фургон. Ночь была безоблачная, звездная. Финеас спрыгнул с передка в ожидании своих пассажиров. Джордж появился на крыльце вместе с Элизой, неся на руках ребенка. Шаг у него был твердый, взгляд смелый, решительный. Следом за ними вышли Рахиль и Симеон.

— Сойдите на минуточку, — обратился Финеас к тем, кто сидел в фургоне. — Я сначала устрою женщин и ребенка.

— Финеас, возьми вот эти две шкуры, — сказала Рахиль. — Уложи их там поудобнее. Ведь ехать придется всю ночь.

Джим вылез из фургона и заботливо высадил, свою старуху мать, которая цеплялась за него, испуганно озираясь по сторонам, словно погоня вот-вот должна была нагрянуть.

— Джим, пистолеты у тебя заряжены? — тихо спросил Джордж.

— Заряжены, — ответил Джим.

— Ты твердо знаешь, что тебе надо делать, если нас настигнут?

— Сомневаться не приходится, — сказал Джим, с глубоким вздохом расправляя свои могучие плечи. — Неужто я расстанусь с матерью во второй раз?

Пока они говорили между собой, Длиза успела проститься со своим добрым другом Рахилью Хеллидэй и, забравшись с помощью Симеона в фургон, села вместе с Гарри в самую его глубь на буйволовые шкуры. Следом за ней усадили старуху; Джим и Джордж поместились на сиденье лицом к ним, а Финеас вскочил на передок.

— В добрый час, друзья! — крикнул Симеон.

— Да благословит вас бог! — хором ответили ему путники.

Фургон тронулся, громыхая колесами по подмерзшей дороге. Грохот и тряска не располагали к разговору, и беглецы молча ехали темными перелесками, широкими голыми полями, поднимались на холмы, спускались в долины. Часы бежали один за другим. Ребенок вскоре заснул у матери на коленях, несчастная старуха мало-помалу успокоилась, и даже Элиза забыла о своих страхах и закрыла в дремоте глаза. Один Финеас был бодр по-прежнему и коротал время, насвистывая какую-то веселую песенку.

Но часов около трех Джордж уловил вдали быстрое цоканье подков и тронул Финеаса за локоть. Тот остановил лошадей, прислушался и сказал:

— Это Майкл, его лошадь так скачет, Джордж и Джим, не раздумывая, выскочили из фургона и замерли в напряженном молчании. Цоканье приближалось. И наконец на вершине холма они увидели всадника.

— Так и есть, он! — сказал Финеас и крикнул: — Майкл!

— Это ты, Финеас?

— Я! Ну, что скажешь — догоняют?

— Совсем близко. Человек восемь — десять, пьяные, горланят, злые, как волки…

И не успел он договорить, как ветер донес издали еле слышный топот мчащихся во весь опор лошадей.

— Садись, живо! — крикнул Финеас. — Если уж вы решили драться, так надо отъехать подальше.