Хижина дяди Тома

— Мисс Ева! О мисс Ева! Я хочу умереть, я тоже хочу умереть!

Краска разлилась по мертвенно бледному лицу Сен-Клера, когда он услышал этот пронзительный, дикий вопль, и на глаза его впервые после смерти Евы навернулись слезы.

. — Встань, дитя мое, встань, — мягко сказала мисс Офелия. — Не плачь, не надо. Мисс Еве теперь хорошо.

— Я больше не увижу ее, никогда не увижу! — не унималась Топси.

Сен-Клер и мисс Офелия молчали.

— Она любила меня! Она сама мне так говорила. Господи! Что же теперь со мной будет? Никого у меня не осталось!

— Это верно, — сказал Сен-Клер. — Кузина, прошу вас, успокойте ее, бедняжку.

— И зачем я только родилась! — причитала Топси. — Я не хотела родиться, не хотела!

Мисс Офелия ласковой, но твердой рукой подняла девочку и повела к себе, смахивая набегающие на глаза слезы.

— Топси, бедная, — сказала она, оставшись с ней наедине, — не отчаивайся. Я тоже буду любить тебя, хоть мне и далеко до нашей бесценной Евы, — буду любить и помогу тебе стать хорошей девочкой.

Голос мисс Офелии выражал больше чувства, чем ее слова, а еще убедительнее были слезы, катившиеся у нее по щекам. И с этого дня несчастная, одинокая Топси привязалась к ней всей душой.

В комнате Евы слышались осторожные шаги и сдержанный шепот — слуги один за другим приходили прощаться со своей любимицей. А потом внесли гроб, к дому начали подъезжать экипажи, из них выходили друзья, знакомые. Белые шарфы, ленты, черный траурный креп… Сен-Клер двигался, говорил, но слез у него больше не было. Он видел перед собой только одно — золотистую головку в гробу. А потом ее накрыли покрывалом, на гроб опустили крышку… Сен-Клер в толпе провожающих пошел в конец сада; там, около дерновой скамьи, где Ева так часто сидела с Томом, разговаривая, слушая его песни или читая ему вслух, теперь была вырыта могила. Сен-Клер остановился, безучастно глядя вниз, в зияющую перед ним яму. Он видел, как туда опустили гроб, и, когда над могилой вырос холмик, ему все еще не верилось, что Ева навсегда ушла от него.

А потом все вернулись в дом, который никогда больше не услышит ни ее голоса, ни ее шагов. В комнате Мари опустили шторы. Она лежала на кровати и, громко рыдая, поминутно звала к себе то няню, то горничных. Им, бедным, и поплакать-то не пришлось. Да разве слуги способны плакать? Мари твердо верила, что только она одна может испытывать такое глубокое горе. Другим его не понять, не почувствовать!

— Сен-Клер не пролил ни слезинки! — говорила Мари. — Такая черствость просто уму непостижима! Хоть бы он мне посочувствовал!

Внешние проявления горя так часто обманывают людей, что многие из слуг и в самом деле считали, будто их хозяйка тяжелее всех переносит смерть дочери. К тому же у Мари началась исте. рика, и, вообразив, что конец ее близок, она послала за доктором. И туг поднялась такая суматоха, столько понадобилось бутылок с горячей водой, горячих припарок и холодных компрессов, что горевать слугам было уже некогда!

А Том всем сердцем тянулся к Сен-Клеру. Куда бы хозяин ни пошел, он грустно следовал за ним по пятам. И, когда Сен-Клер, бледный, безмолвный, сидел в комнате Евы, Том чувствовал, что неподвижный взгляд этих сухих глаз говорит о таких муках, которые неведомы Мари, сколько бы она ни плакала, сколько бы ни причитала.

Через несколько дней после похорон Сен-Клеры вернулись в город. Огюстен, не находивший себе места от горя, решил переменить обстановку, чтобы хоть немного рассеяться. Они покинули виллу и сад со свежей могилой и уехали в Новый Орлеан.

Сен-Клер почти не сидел дома, пытаясь заглушить сердечную боль повседневной деловой суетой, новыми впечатлениями. Те, кто встречал этого человека на улице или в кафе, догадывались о его утрате только по крепу на шляпе, так как он улыбался, разговаривал, читал газеты, рассуждал о политике, занимался делами. И кому из его знакомых могло прийти на ум, что эта беззаботная внешность — только маска, под которой таится могильный холод и мрак опустошенной души!

— Сен-Клер такой странный человек! — жаловалась. Мари мисс Офелии. — Мне думалось раньше, что если ему вообще кто-нибудь дорог, так это наша бедная Ева. Но он ее почти забыл. Его не заставишь даже поговорить о ней. Я никак не ожидала, что мой муж окажется таким бесчувственным!

— Тихие воды глубоки, — многозначительно сказала мисс Офелия.

— А! Не верю! Это всё одни слова. Глубину чувства не скроешь, она так или иначе даст о себе знать. Но те, кто способен глубоко чувствовать, — самые несчастные люди. Я завидую Сен-Клеру: ему мои страдания неведомы.

— От хозяина осталась одна тень, мисс. Слуги говорят, он ничего не ест, — вмешалась в их разговор няня и добавила, утирая слезы: — Да разве ему забыть мисс Еву! И никто ее не забудет, нашу крошку!

— Ну, не знаю… Во всяком случае, меня он совершенно не жалеет, — сказала Мари. — Я не слышала от него ни одного участливого слова, а ведь материнское сердце не чета отцовскому.

— Чужая душа — потемки, — строго проговорила мисс Офелия.