Холодная война. Новая история

Эти эпизоды сделали Хельсинки помехой для Форда во время президентской кампании 1976 г., поскольку и Рональд Рейган, его соперник от Республиканской партии, и Джимми Картер, выдвинутый от Демократической партии, осудили это соглашение. Форд счел необходимым запретить подчиненным даже употреблять слово "разрядка", а по мере приближения выборов и вовсе дистанцировался от Киссинджера. И вот 6 октября, во время дебатов с Картером, президент совершил последний, роковой ляп: получив задание опровергнуть существование "доктрины Зонненфельдта", он вместо этого отрицал, что Советский Союз доминирует в Восточной Европе. Это обеспечило избрание Картера, и после 20 января 1977 г. ни Форд, ни Киссинджер больше не несли никакой ответственности за проведение американской внешней политики. Хельсинкская конференция стала одной из причин этого.

Однако последствия Хельсинки для Советского Союза и Восточной Европы оказались столь же неожиданными и гораздо более значительными. Брежнев предвкушал, вспоминает Добрынин, "ту известность, которую он получит... когда советская общественность узнает об окончательном урегулировании послевоенных границ, ради которых она принесла столько жертв".

Что касается гуманитарных вопросов, то они могут упоминаться внутри страны лишь вскользь, без особой огласки. Он думал, что это не вызовет особых проблем внутри страны. Но он ошибался. Положение советских диссидентов, конечно, не изменилось в одночасье, но этот исторический документ их определенно воодушевил. Сама публикация в "Правде" придала ему вес официального документа. Постепенно он превратился в манифест диссидентского и либерального движения, что было совершенно немыслимо для советского руководства.

Хельсинки стали, в общем, юридической и моральной ловушкой. Вынудив США и их союзников письменно обязаться признать существующие границы в Восточной Европе, Брежнев вряд ли мог отказаться от того, с чем он согласился в том же документе - также письменно - в отношении прав человека. Не осознавая последствий, он тем самым передал своим критикам стандарт, основанный на универсальных принципах справедливости, укорененный в международном праве, независимый от марксистско-ленинской идеологии, по которому они могли бы оценивать поведение его и других коммунистических режимов.

Это означало, что люди, жившие в условиях этих систем, по крайней мере, более смелые, могли требовать официального разрешения говорить то, что они думают: возможно, не нужно будет жить "двойной жизнью" на все времена. Кошмар Андропова 1974 года стал реальностью, когда тысячи людей, не обладавших такой известностью, как Солженицын и Сахаров, стали вместе с ними требовать от СССР и его сателлитов ответственности за нарушения прав человека. К лету 1976 г. в Москве при поддержке Сахарова действовала Общественная группа по содействию соблюдению Хельсинкских соглашений, и подобные "Хельсинкские группы" стали возникать по всей Восточной Европе. Начатый Кремлем в попытке узаконить советский контроль в этой части света, Хельсинкский процесс вместо этого стал основой для легитимации оппозиции советской власти.

Эффект, мягко говоря, был непредсказуем. Вряд ли, например, стареющие московские лидеры следили за судьбой отъявленной антиустаревшей чехословацкой рок-группы "Пластиковые люди Вселенной", созданной после вторжения в страну в 1968 году. Выступая тайно и скрываясь от полиции, группа оказалась в затруднительном положении в 1976 г., когда ее участники были арестованы. Суд над ними спровоцировал несколько сотен представителей интеллигенции подписать 1 января 1977 г. манифест под названием "Хартия 77", в котором вежливо, но в то же время резко призывалось чешское правительство соблюдать положения Хельсинкского заключительного акта, подписанного с одобрения Брежнева, о свободе выражения мнений. После этого несколько "чартистов" были арестованы. Один из них, драматург и любитель рок-музыки Вацлав Гавел, провел четыре года в тюрьме, а после освобождения за ним еще много лет велось тщательное наблюдение.

Это дало Гавелу мотив и время, чтобы через свои эссе и пьесы стать самым влиятельным летописцем разочарования своего поколения в коммунизме. Он был, как говорят, "скорее леннонистом, чем ленинцем".Гавел не призывал к открытому сопротивлению: учитывая полицейские полномочия государства, в этом не было бы смысла. Вместо этого он призывал к чему-то более тонкому, к выработке стандартов индивидуального поведения, отличных от государственных. Люди, которые этого не делают, писал он, "подтверждают систему, выполняют систему, делают систему, являются системой". Но люди, верные своим убеждениям - даже в таком незначительном вопросе, как решение пивовара варить пиво лучше, чем предписано официальными правилами, - в конечном счете могли подрывать систему. Когда один человек кричит: "Император голый!" - когда один человек нарушает правила игры, тем самым разоблачая ее как игру, - все вдруг предстает в другом свете, и кажется, что вся корка состоит из ткани, которая вот-вот порвется и неудержимо распадется".