Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

Проверим наши наблюдения на четвертом перезахоронении мощей, совершившемся в 1115 году и описанном по-разному в СБГ и в летописях: ПВЛ семьи Ипатьевской (далее – Ип) и Лаврентьевской (далее – Лавр) и НIЛ[144]. Наибольшую проблему в данном случае представляет собой соотнесение сведений СБГ и редакций ПВЛ, прежде всего Ип. Последняя, вопреки всем остальным источникам, описывает перенесение не на второй день торжеств, 2 мая, а через три дня после него. Однако здесь Ип начинает противоречить сама себе: как выше, так и ниже она же сообщает о том, что перенесение мощей состоялось 2 мая («наоутрия же въ в дьнь перенесоша святая»; «принесена же бысть святая моученика маия въ вторыи дьнь»). Кроме того, в результате этого смещения перенесения мощей оказывается, что и 1, и 2 мая собравшиеся освящали церковь («первое же освятиша цьрковь камяную мая въ а дьнь»; «освятиша цьрковь каменую»), а также удваивается сообщение о «трех днях»: три дня после освящения и три дня пира, – между тем подлинность четырехдневного (в сумме) празднества подтверждает Лавр. По всей видимости, редактор Ип ошибочно переместил сообщение о трех днях после перенесения и о пире из конца рассказа, где он выглядит логично, так как это обычный финал празднеств освящения (см. ниже). В общем же, торжества 1115 года оказываются схожи по своей структуре с празднествами 1072 года: все чинопоследования – освящение храма и перенесение мощей – совершались в два дня, причем также в субботу и воскресенье. Разница здесь заключается в том, что в 1115 году в первый день собравшиеся «святиша церковь», но первая литургия («обедня» в Ип) в ней совершается только на второй день, после перенесения мощей свв. Бориса и Глеба, что соответствует древней послеиконоборческой практике (см. выше). Таким образом, обновление вышгородской церкви в 1115 году повторяет вторые торжества при Ярославе, когда ее освящение совершалось посредством принесения туда мощей храмовых святых.

Итак, все рассмотренные нами борисоглебские торжества различаются по своей структуре: первое было однодневным (с точки зрения церковного времяисчисления, формально же – двухдневным) и не содержало в себе освящения храма; второе было также однодневным, но включало в себя освящение церкви мощами свв. Бориса и Глеба; третье длилось два дня, причем в первый день было совершено полное освящение храма, а во второй – перенесение мощей святых князей; наконец, четвертое было также двухдневным, но здесь освящение было завершено лишь на второй день, после перенесения мощей храмовых святых, когда впервые была совершена литургия. В контексте византийского чина освящения храма второй случай соответствует объединенному в один день чинопоследованию «освящения» и «обновления», в то время как четвертый – древнему, раздельному варианту, который мог быть выбран для большей торжественности церемонии. Выбор того или иного варианта был связан как со статусом останков и постройки (точно ставших мощами и храмом только в 1051 году), так и с личностью грека-митрополита, которому та или иная форма освящения была более привычна.

Из этого ряда выбиваются, однако, празднества 1072 года. Что же помешало их устроителям совершить обычное чинопоследование двухдневного освящения и заставило их разнести освящение церкви и перенесение останков на два дня? Можно было бы, конечно, предположить, что проводившие их иерархи были знакомы только с новой практикой однодневного освящения, однако этому противоречит двухдневная структура всего празднества с традиционным перенесением мощей во второй день. Ответ на этот вопрос кроется, как кажется, в неоднократно обсуждавшемся сомнении митрополита Георгия относительно святости мощей страстотерпцев[145], прославление которых Ярославом он считал, очевидно, политическим актом. Хотя митрополит по просьбе князя Изяслава Ярославича и вынужден был отправиться в Вышгород, вначале для закладки храма в честь святых князей, а затем для его освящения и перенесения мощей, однако совершать обновление новой церкви сомнительными для него останками он, очевидно, не хотел и потому совершил все освящение церкви в один день (по подобию празднества при Ярославе), отложив перенесение тел Бориса и Глеба на второй день, то есть не используя их как освящающие храм мощи. На более низкий уровень торжеств в 1072 году указывает и лишь однодневное пиршество после перенесения мощей («створиша же праздникъ великъ въ тъ день, таче разидошася в своя домы славяща Бога»). Напротив, большая торжественность борисоглебских празднеств в 1115 году подчеркивается как более пышным и раздельным перенесением мощей святых братьев, так и трехдневным пиршеством по его окончании («князи же и бояре и вси людие празноваша по три дни и похвалиша Бога и святою мученику и тако разидошася кождо въ свояси»). Правда, торжественные пиршества после освящения вышгородского храма при Ярославе были вообще восьмидневными, однако они следуют ранней традиции подобных же пиршеств при его отце (после освящения храма в Василеве[146]).