Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

Основания для прославления Бориса и Глеба в числе святых всегда вызывали дискуссию среди исследователей. Их почитание как страстотерпцев, то есть принявших свою смерть по-христиански, обычно считается чисто русским. Однако следует отметить, что похожие культы «невинно убиенных» правителей существовали к XI веку и в Византии. Речь идет об императорах Маврикии (591–603)[122] и Никифоре II Фоке (963–969)[123], причем, как мы увидим ниже (раздел II, гл. 1), насильственная смерть последнего была, вероятно, известна на Руси в середине XI века. Еще один пример подобной «политической» канонизации ближайшего родственника известен в конце IX века: в 893 году, после смерти своей первой супруги – набожной Феофано, император Лев VI построил храм в ее честь, где и положил останки августы. Позднейшие источники приводят легендарную историю о том, что под давлением Церкви император был вынужден переименовать этот храм в честь Всех Святых (подразумевая, что если Феофано свята, то она среди них), однако и ранние свидетельства («Хроника» Симеона Логофета), и документальные тексты середины X века прямо упоминают храм (εὐκτήριον) в честь святой Феофано[124], а день ее памяти установился уже к началу X века, что показывают списки «Синаксаря Константинопольской Церкви». Легенда же о переименовании церкви отражает, вероятно, естественные сомнения в правомочности посвящения храма только что умершей женщине и его освящения ее останками – они находят себе параллель в сомнениях митрополита Георгия в 1072 году (см. ниже).

Большую дискуссию среди исследователей вызывал и вопрос о времени прославления Бориса и Глеба в числе святых. Однако и давший последний обзор этой проблемы А. Н. Ужанков[125], и его предшественники (А. Поппэ[126], Л. Мюллер[127] и др.) исходили из западноевропейского представления о прославлении святых в домонгольской Руси: оно представлялось им процедурой, подобной католической канонизации и сопровождавшейся обязательным подтверждением чудес и написанием службы и жития. Однако очевидно, что в домонгольской Руси причисление к лику святых происходило в рамках византийской, а не западноевропейской практики. В Византии же никакой «уставной» канонизации не существовало: причисление к лику святых начиналось с локального почитания и установления праздника в честь святого, а также отношения к его останкам как к святым мощам. В случае распространения культа святого его память вносилась в календарь литургических книг Константинопольской церкви, получая тем самым общецерковное и общеимперское признание. Остальные элементы: чудеса, составление жития и службы – были желательны, но не обязательны.

Поэтому и в случае свв. Бориса и Глеба ключевую роль играют вопросы установления дней их памяти и почитания их останков как святых мощей. Память святых братьев 24 июля встречается впервые в литургических книгах начала ΧII века: месяцесловах Евангелий (Мстиславова и Юрьевского), минее (РГАДА. Ф. 381. № 121) и кондакаре при Типографском уставе (ГТГ. № К-5349)[128]. Проблема, однако, заключается в том, что все они могли быть созданы не только после трех торжественных перезахоронений тел святых в XI веке (двух – при Ярославе и третьего – в 1072 году), но и после торжеств 1115 года, приуроченных к столетию кончины братьев (см. ниже). Потому ключевым становится вопрос о том, как при этих празднествах относились к телам Бориса и Глеба – как к простым останкам или как к святым мощам? Понять это можно только через анализ самого церемониала этих торжеств, сопровождавшихся постройкой специальных зданий и переносом туда тел Бориса и Глеба, так как их именование при этом святыми, а их останков – мощами в текстах сделано постфактум. Между тем этот вопрос практически никогда не затрагивается, даже в последних общих исследованиях, посвященных борисоглебской традиции[129].