Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

Таким образом, в процессе прославления святых наиболее важную роль как в Византии, так и на Руси играли два элемента: установление дня их памяти и почитание их останков как мощей. При перенесении тела Глеба в Вышгород в 1020 году никакие церемонии вообще не упоминаются – это было, очевидно, обычное желание Ярослава похоронить убитого брата. В случае первого перезахоронения останков князей-страстотерпцев конца 1040-х – 1050 года в действиях его участников не прослеживается ясного отношения к ним как к святым мощам (описание их нетления и благоухания могло быть заимствовано из следующего празднества), а день этого события не становится регулярным праздником и даже не отмечается в текстах. Перезахоронение братьев было вызвано началом местного почитания их могилы, на которую нельзя было наступать (поэтому их раки поместили над землей), и, видимо, не несло в себе «канонизационной» составляющей. Но уже во втором перенесении мощей свв. Бориса и Глеба, вызванном усилением местного культа братьев и происшедшем очень вскоре, оба элемента ясно выражены: и ЧН, и СБГ указывают как на освящение церкви после внесения туда мощей, то есть их посредством, так и на установление праздника. Более того, второе перезахоронение мощей святых братьев в 1051 году было специально приурочено Ярославом ко дню смерти св. Бориса. О том, что это прославление братьев-князей во святых имело общерусское значение, свидетельствует и наличие их имен в перечне святых в новгородской берестяной грамоте № 906, которая найдена в слое третьей четверти XI века[147].

Итак, установление двойного праздника под 24 июля (памяти убиения Бориса и перенесения мощей братьев) и освящение нового храма мощами свв. Бориса и Глеба в 1051 году было, очевидно, частью плана Ярослава по созданию культа своих братьев-страстотерпцев, который одновременно представил бы в лучшем свете и его самого (как в аналогичной ситуации Льва VI, изменявшего своей святой жене). В этой связи следует обратить внимание на дату этой «канонизации», проведенной, опять же, вскоре после окончания войны с Византией в 1046 году. К первому перезахоронению Бориса и Глеба в конце 1040-х – 1050 году Ярослава подтолкнуло возникшее незадолго до этого их местное почитание в Вышгороде. А вот полномасштабные мероприятия по прославлению своих братьев Ярослав провел уже ближе к концу своего правления. И это хорошо вписывается в разворачивавшуюся в тот момент программу князя по усилению самостоятельности Русской церкви, о которой пойдет речь в следующем разделе. Впрочем, как мы видели, не все византийцы приветствовали такую «политическую канонизацию»: ее провел митрополит Иоанн в 1051 году, но в святости братьев Ярослава усомнился митрополит Георгий в 1072 году.

Раздел II. «Яко быти ми в немь митрополиту, пастуху же и учителю» Избрание и поставление Илариона Русина: контекст и подтекст (ок. 1049–1051)

Были ли действия Ярослава Владимировича по монументальному строительству храмов и утверждению культа свв. Бориса и Глеба разовыми, ситуативными акциями или частями некоей большой программы по усилению Русской церкви и формированию новой ее идентичности? Ответ на этот вопрос во многом позволяет дать главный текст эпохи Ярослава – «Слово о законе и благодати» будущего митрополита Киевского Илариона[148].

1. «Слово о законе и благодати» как церковно-политический манифест

«Слово» было составлено после освящения упомянутой в нем церкви Благовещения на Золотых воротах Киева, которое, как мы видели выше (раздел I, гл. 2), имело место в конце 1030-х годов, и до 10 февраля 1051 года, когда умерла супруга Ярослава Ирина-Ингигерда, которая прославляется здесь как живая. Таким образом, «Слово» датируется временем до поставления Илариона в митрополиты, когда он был еще пресвитером церкви Свв. Апостолов на Берестове, то есть дворцовым священником в резиденции Ярослава (см. раздел II, гл. 2). Княжеские священники имели в домонгольской Руси особый статус, не подчиняясь напрямую местному архиерею: так, в 1136 году, когда архиепископ Новгородский Нифонт запретил своим клирикам не только венчать «неканоничный» брак князя Святослава Ольговича, но и присутствовать на свадебном пиру, тот венчался в княжеском Николо-Дворищенском соборе «своими попы»[149].