Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

Контекст

Анализ структуры «Слова» ясно выделяет две его базовые идеи. Первая часть текста посвящена смене иудейского закона благодатью, которой обладают христианские народы. Она имеет скорее теоретический, чем практический характер: никакой актуальной опасности иудейство для Руси середины XI века не представляло[156]. Эта часть имеет, однако, важное значение для актуализации второго тезиса Илариона – о вхождении Руси в число христианских народов благодаря просвещению через князя Владимира, который представлен здесь единственным ее крестителем. Данное утверждение подкрепляется сравнением Владимира с апостолами – просветителями христианских стран: Петром и Павлом (Рим), Иоанном Богословом (Асия, Эфес и Патмос), Фомой (Индия) и Марком (Египет). Важно отметить, что Рим и Александрия были в XI веке полностью самостоятельными Церквами-патриархатами, для авторитета которых апостольское основание играло ключевую роль.

В этом смысле примечательно отсутствие в данном списке апостола Андрея, хотя предание об основании им Церкви Византия-Константинополя ко времени произнесения «Слова» уже окончательно утвердилось[157]. А ведь проблема апостольского основания кафедры в контексте вопроса о праве самостоятельного поставления на нее архиерея поднималась и в середине XI века[158], и, по-видимому, позднее, в 1147 году, при поставлении Клима Смолятича главой cв. Климента. Возможно, Иларион сознательно избегал обсуждения этого важного для Константинополя – и щекотливого для Руси – вопроса, напирая на уподобление Владимира всем апостолам вообще.

Антивизантийские тенденции текста не раз становились предметом дискуссии: в них даже видели указание на его составление накануне русско-византийской войны 1043–1046 годов[159]. Действительно, «Слово» упорно молчит о византийских василевсах, в том числе родственниках Владимира, и даже об Анне Багрянородной, зато подчеркнуто упоминает воевавших с империей Игоря и Святослава: «…вънука старааго Игоря, сына же славнааго Святослава, иже въ своа лѣта владычествующе, мужьствомъ же и храборъствомъ прослуша въ странахъ многах, и побѣдами и крѣпостию поминаются нынѣ и словуть. Не въ худѣ бо и невѣдомѣ земли владычьствоваша, нъ въ Руськѣ, яже вѣдома и слышима есть всѣми четырьми конци земли». Впрочем, такое молчание могло быть вызвано просто тем, что Ярослав происходил не от Анны. Нигде в «Слове» христианские народы не приравниваются и к «Византийскому содружеству наций» – напротив, среди апостольских «оснований» первое место занимает Рим, чья юрисдикция простиралась на всю Западную Европу.

С другой стороны, упоминания «новааго Иерусалима, Константина града» и «благовѣрьнии земли Гречьскѣ, христолюбиви же и сильнѣ вѣрою», откуда Владимир принял христианство[160] (хотя конкретные детали этого сознательно опущены; см. экскурс 2), не позволяют говорить о прямом конфликте Киева и Константинополя в момент произнесения «Слова». Напротив, здесь подчеркнуто христианское совершенство Византии, которое постиг Владимир: «како единого Бога въ Троици чтуть и кланяются, како въ них дѣются силы и чюдеса и знамениа, како церкви людии исполнены, како веси и гради благовѣрьни вси въ молитвах предстоять, вси Богови прѣстоять». Этот факт может косвенно свидетельствовать о составлении текста после окончания русско‑византийского конфликта в 1046 году[161]. И здесь следует вспомнить об определении Н. Н. Розовым «Слова» как пасхально-благовещенской проповеди (на основании использования в нем служб этим праздникам), произнесение которой может быть датировано 26 марта 1049 года, в день Пасхи и сразу после Благовещения[162]. Если эта датировка верна, то объясняется и произнесение пасхальной проповеди не в кафедральном соборе Св. Софии Киевской (или благовещенской – не в храме Благовещения на Золотых воротах): на 1049 год приходилось десятилетие переосвящения Десятинной церкви в 1039 году (см. раздел I, гл. 2).

Подтекст