Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

Итак, согласно Илариону, Русь не просто приобщилась к христианской ойкумене, как это показано уже в «Слове на обновление Десятинной церкви» 1039 года, но и обладает всеми теми же правами, что и остальные христианские страны. Поскольку же Русь Иларион понимает и как народ («Вѣра… и до нашего языка рускааго доиде»), и как государство («Не въ худѣ бо и невѣдомѣ земли владычьствоваша, нъ въ Руськѣ»), то речь идет о ее правах на свою Церковь, созданную по этнополитическому признаку (как в I Болгарском царстве). Эти права дает Руси Божья благодать, которая отменяет все остатки мешающего ей закона. Намек на это можно увидеть и в таком подчеркнутом в проповеди примере: «крещение благодатьное обидимо бяаше от обрѣзаниа законьнааго, и не приимаше въ Иеросалимѣ христианьскаа церкви епискупа необрѣзана». Риторический стиль Илариона не позволяет уточнить, что конкретно он под этим равноправием подразумевал: полную автономию (программа максимум) или хотя бы право самостоятельного выбора первоиерарха и создания новых кафедр (программа минимум). Впрочем, такая интенция «Слова» не выражена напрямую, очевидно, чтобы не вступать пока в прямой конфликт с Греческой церковью. В этом смысле выбор Илариона как ее глашатая был вполне расчетлив: с одной стороны, он, как княжеский пресвитер, был, видимо, не подвластен напрямую митрополиту (см. выше), а с другой, в случае конфликта Ярослав всегда мог сделать вид, что это была частная инициатива: использование сторонних клириков для проповеди «революционных» идей было хорошо известно в Византии[163].

Но кто же был адресатом «Слова»? Из слушателей Иларион упоминает только Ярослава-Георгия, его жену, детей и внуков. В таком контексте можно воспринимать «Слово» как побуждение Ярослава к более решительным действиям по приданию самостоятельности Русской церкви. Однако деятельность по усилению ее позиций князь, как мы видели (см. раздел I), вел уже давно – за интенциями «Слова» стоит, очевидно, сам Ярослав. Торжественная проповедь в Десятинной церкви, тем паче пасхальная, должна была быть произнесена в присутствии митрополита, однако нам не известно, знали ли русский язык митрополиты Феопемпт и Иоанн, занимавшие Киевскую кафедру соответственно в 1039 и 1051 годах (см. выше, раздел I, гл. 1), и могли ли они что-то понять из текста Илариона, например, в переводе. Однако показательны слова пролога: «Ни къ невѣдущиимъ бо пишемь, нъ прѣизлиха насыштьшемся сладости книжныа». Такие слова подразумевают обращение автора к знатокам, способным оценить его богословские и церковно-политические аргументы, то есть к клирикам Киевской митрополии, которых он богословско-каноническими аргументами пытается убедить в равночестности Русской церкви всем остальным.

В литературе уже был выделен ряд цитат и аллюзий Илариона на памятники греческой христианской письменности[164]. Как мы увидим ниже (раздел III, гл. 3), Иларион, судя по всему, также был автором проложного сказания об освящении храма Св. Георгия в Киеве, центральный сюжет которого построен на знакомстве с византийским «Сказанием о Великой церкви». Но и в самом «Слове» мы также можем отыскать аллюзию на знаменитую псевдоэпитафию императора Никифора II Фоки (963–969)[165], написанную митрополитом Иоанном Милитинским около 971 года в связи с русско-византийской войной при Святославе и Иоанне Цимисхии, которая косвенно упомянута у Илариона и отражена также в русском летописании. Эта аллюзия содержится в обращении Илариона к лежащему во гробе Владимиру (полужирным выделены прямые параллели, а курсивом – косвенные).

Смысл обращения к погребенному правителю в «Слове», конечно, совершенно иной: не скорбь об умершем монархе-герое, без которого его подданные не могут спастись от бед, но радость о продолжении дела усопшего государя, чье дело продолжают его потомки. В результате у Илариона получилась своеобразная инвектива против Никифора Фоки и похвала собственным правителям, совершенно в духе Лиутпранда Кремонского. Неизвестно, поняли ли этот намек греки, даже киевские, но для русских слушателей и читателей он представлял ясное обоснование программы Ярослава по усилению самостоятельности Русской церкви.