Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

И здесь в первую очередь следует обратить внимание на то, что Лука был не извержен из епископского сана и даже не низведен с кафедры, а всего лишь запрещен в служении (выражение «прия свои столъ» означает не интронизацию, но занятие епископского двора, см. экскурс 4). Действительно, такое наказание для епископа хорошо известно в каноническом праве Восточной церкви. Так, Новелла Юстиниана (123, 1), вошедшая в состав канонических правил, предписывает следующее: «Если же кто-либо будет рукоположен в епископы с нарушением упомянутых условий, повелеваем любыми путями извергнуть его из епископского сана, а того, кто осмелился вопреки этим [правилам] совершить хиротонию, отстранить на один год от божественной службы, а все его имущество, в какое бы время и каким бы образом оно ни перешло в его собственность, из-за совершенного им проступка отдать той Церкви, в которой он был епископом». Такое прещение Ефрем, конечно, мог бы наложить на участников «неканонического» поставления Илариона и позднее, однако, как мы видели, Лука был отстранен от служения не на год, а на три, то есть наказан не за это.

Трехлетнее же отстранение от служения византийские каноны предписывают лишь за один проступок: «Мы возбраняем преосвященным епископам, а также пресвитерам, диаконам и иподиаконам, чтецам и каждому, состоящему в любом духовном чине или звании, играть в кости, или общаться с играющими в подобные [игры], или становиться зрителями и ходить на любое зрелище, чтобы посмотреть на него. Если же кто-либо из них совершит подобный проступок, повелеваем возбранить таковому на три года любое духовное служение и заключить его в монастырь» (Новеллы Юстиниана, 123, 10). Очевидно, что по такому обвинению можно привлечь к суду почти любого клирика, который общался, может быть, и случайно, с играющим в кости. При этом кости, как и другие азартные игры, были хорошо известны в домонгольское время и в Новгороде[725], и в Киеве[726]. Следует обратить внимание также на предписание заключить наказуемого на три года в монастырь: мы знаем, что в 1054/55 году монастыри в Киеве уже были (см. раздел II, гл. 2), в отличие от того же Новгорода, что позволило Ефрему заточить Луку близ себя, а не в его епископском городе. Соответственно, и возвращение Луки в Новгород в 1058/59 году надо связывать не с его оправданием Ефремом[727] или его преемником и не со смертью митрополита, а с окончанием канонического срока наказания.

Итак, Лука Жидята был подвергнут наказанию митрополитом Ефремом не за серьезные канонические или иные проступки, а по обвинению, очевидно, надуманному (что дважды подчеркивает летопись), но, как ни парадоксально, легко доказуемому, особенно свидетельством приближенного к епископу человека – его холопа[728]. И тогда нам приходится вернуться к вопросу о том, что все-таки послужило причиной подобной агрессии Киевского митрополита в отношении епископа Новгородского. Ответ на этот вопрос, помимо общей неприязни митрополита-грека к стороннику его оппонента, может крыться, на наш взгляд, в изменении церковно-политической ситуации на Руси к 1055 году. С одной стороны, Ефрем своей ригористической антилатинской риторикой затронул родственные связи Изяслава и Святослава Ярославичей с Западной Европой (см. раздел V, гл. 1), а с другой стороны, статус епископий в стольных городах младших Ярославичей значительно повысился (см. экскурс 7).

В такой ситуации Ефрем, который из победителя в русско-византийском церковном конфликте 1051–1052 годов рисковал быстро превратиться в проигравшего, вполне мог опасаться возвышения еще одного старого политического и церковного центра – Новгорода, управляемого русским епископом Лукой Жидятой, старым сторонником самостоятельности Русской церкви. А ведь в этот момент политический статус Луки в Новгороде должен был повыситься, потому что после смерти Владимира Ярославича в 1052 году городом управлял не князь – как при Ярославе (см. раздел III, гл. 3), так и при Изяславе, который поручил новгородский стол своему «близоку» Остромиру (см. раздел V, гл. 2) и с которым новгородский епископ оказывался связан напрямую. Кроме того, колофон Остромира (см. раздел V, гл. 2) и помощь его сына Вышаты и другого новгородца Порея Ростиславу Владимировичу в захвате Тьмутаракани в 1064 году показывают значение для Новгорода 1050–1060-х годов памяти Владимира Ярославича[729], с которым Лука, как мы видели, был тесно связан.