Князь Шаховской: Путь русского либерала

«Связь наша сделалась тесной дружеской связью, — вспоминал А. А. Корнилов, — даже и независимо от тех общих этических и общественных интересов, которыми мы увлекались. Мы еженедельно собирались, кажется, по четвергам, у Ольденбургов и иногда засиживались далеко за полночь и даже раза два до утра, беседуя, мечтая и споря об основах нашей будущей жизни и деятельности. В одно из таких всенощных бдений возникла у нас мысль — не помню, кем первым формулированная — скрепить нашу дружескую связь в будущем покупкой на общий счет какой-нибудь земли, где мы могли бы впоследствии съезжаться, хотя летом, и обновлять, таким образом, постоянно и наше дружеское общение, и те этические принципы жизни, которые нас связывали, хотя тогда еще и не были, сколько я помню, никем из нас точно формулированы. Так как мысль о покупке такого маленького имения связывалась у нас и со стремлением стать ближе к народу, и с желанием иметь общий уголок земли, в котором мог бы, в трудный в материальном отношении момент своей жизни, каждый из нас найти временный приют, то и будущее имение наше, так и оставшееся потом в наших мечтах, решено было тогда же назвать Приютиным, а отсюда и члены нашего кружка стали потом называть себя «приютинцами», и именно Федор Федорович на многих письмах и записочках того времени (1884–1885 годы) так и подписывался: «Федор Приютинец» или сокращенно: «Ф. Пр-ц»^{155}.

И. М. Гревс писал: «Выдвигалось правило долга писать: пиши друзьям не в случайную свободную минуту, а выделяй часть рабочего времени, увеличивай его, чтобы эту обязанность честно выполнять. Установлен был особый день 30 декабря, в который должно было происходить годовое собрание кружка для подведения итогов прожитого и сделанного, для построения плана должного на следующий год, для проверки дружеским добрым сердцем взаимных настроений, просто для рукопожатия и объятия в свете и тепле общей любви. Постановлено было, чтобы и разбросавшиеся по разным углам России при малейшей возможности съезжались к этому дню в Петербург, во всяком случае списывались. На компанейской годовщине в конце 1885 года мы с женою участвовали уже по полному праву. Эти собрания наши 30 декабря осуществлялись ежегодно в продолжение тридцати двух лет без пропуска. Только в 1917 году 30 декабря прошло без собрания. Все, очевидно, вело к объединению всех нас в дружество особой природы; все двигалось к превращению компании добрых приятелей в коллективную личность нового, необычного вида»^{156}.

Размышления вслух, споры завершали внутреннюю кристаллизацию группы. Они постепенно стали осознавать себя Братством. Но зарождавшееся Братство не могло ограничиться только живым одушевлением, идейным сплочением в порывах горячей юношеской любви, требовалось нечто еще, что давало бы смысл и удовлетворение. Остро ощущалась необходимость объединения не только одним общим чувством, но и общею мыслью и работой. Встреча с В. Фреем была расценена членами кружка как путь к разрешению такой потребности.

Американец Вильям Фрей по происхождению был русским — Владимиром Константиновичем Гейнсом. Необычно не только имя, но и судьба его. Потомок шотландца, переселившегося в Россию еще при Петре I, он следовал вначале традиционной для его семьи военной дорогой. Обладая яркими математическими способностями, Гейнс уже к 24 годам закончил две академии и преподавал в Академии Генштаба. Его ожидала блестящая карьера. Но внезапно штабс-капитан оставил службу и отказался от своего круга. Поначалу он примкнул к народникам, но необходимость вести подпольный образ жизни претила ему как человеку необычайно цельному. Владимир Гейнс вместе с женой покидает Россию и отправляется в Америку, где в земледельческих коммунах пытается на практике осуществить свои идеалы равенства и справедливости. Тогда-то он и переменил имя и стал называть себя Вильям Фрей, что означало «свободный».

В течение многих лет Фрей скитался по США. Все его замыслы и начинания неизменно заканчивались неудачей. Но несмотря на отчаянную нищету, на невозможность осуществить свои мечтания, он все же не растерял веру в людей, в науку и в доброе начало жизни. В 1886 году он вернулся ненадолго в Россию, чтобы увидеться с Л. Н. Толстым. На квартире у Ольденбургов Фрей встретился со студентами и девушками, совместно работавшими к тому времени в кружке по народной литературе. Беседа произвела на молодых людей неизгладимое впечатление. Привлекла их не столько «религия человечества», которую проповедовал Фрей, сколько сама личность моралиста: нравственная чистота, юношеский, несмотря на его сорокалетний возраст, максимализм, почти детская в своей искренности вера в самое высокое предназначение человека и человечества^{157}.