«Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв.

Стройность формирующейся системы окладов разрушалась разделами поместий внутри отдельных семей. В конце века новгородская администрация пыталась взять этот процесс под контроль. В писцовых книгах отмечено несколько случаев конфискации выморочных поместий, выходивших из семейного владения, которые шли в новые раздачи[309]. С санкции великого князя поместье Г.М. Мусина-Пушкина было пожаловано шести его братьям («князь великий пожаловал… придал к их старому поместью»). В ряде случаев переходы поместий от отца к сыну сопровождались выдачей особых жалованных грамот[310]. Этим единичным примерам не хватало системности. Масштабный пересмотр земельных владений проводился во время проведения переписи. Трудно сказать, когда планировалось проведение следующей валовой переписи для Новгородской земли, но фактически она была осуществлена только в конце 30-х гг. XVI в. По наблюдениям А.Я. Дягтерева, в течение нескольких десятилетий между переписями помещики самостоятельно распоряжались переданными им участками. Отмеченная этим исследователем «преемственность» во владении поместьями в реальности была даже большей, учитывая наличие среди помещиков рубежа XV–XVI вв. «случайных элементов», покинувших по тем или иным причинам новгородскую службу[311].

Поместья передавали в кругу семей (получая «придачи» за счет новых пожалований). Помещики использовали в своих целях неразделенный характер владений, позволявший сохранять «вымороки». В результате происходила активная эрозия окладов: в некоторых случаях одно и то же поместье дробилось между наследниками, с другой стороны, некоторые помещики, особенно из числа знати, аккумулировали в своих руках исключительно крупные наделы. Князь И.И. Буйносов-Ростовский к писцовому описанию конца 1530-х гг. распоряжался не только землями своего отца, но и «унаследовал» поместье дяди – князя А.А. Хохолкова. В общем итоге его поместье насчитывало 100 обеж. Г.А. Победимовой показаны случаи перехода «выморочных» поместий среди разных ветвей князей Ростовских в Деревской пятине[312].

Пока оставались резервы для новых раздач, эта схема могла работать достаточно эффективно. Уже говорилось о раздачах в волости Крупая в 1503/04 г. Раздачи были произведены в 1517/18 г. в Жабенской волости. Судя по писцовой книге, в конце 1530-х гг. для испомещений были отданы земли в Климентовском Тесовском погосте Водской пятины. Более существенными были раздачи в Обонежской пятине. После присоединения Торопца и Пскова новгородские помещики стали осваивать эти территории[313].

К концу 1530-х гг. существовал уже ощутимый дефицит земель для новых раздач. В писцовых описаниях этого времени, проведенных после общеновгородского смотра, фигурировала категория «беспоместных» детей боярских. В сравнении с раздачами рубежа веков поместья этого времени стали значительно меньше по размерам. Многие представители знатных фамилий довольствовались небольшими наделами. Тем не менее нельзя сказать, что ситуация с земельным обеспечением полностью вышла из-под контроля. В большинстве случаев размер поместья для детей боярских не опускался ниже планки в 10 обеж. Жестко ограничены были прожиточные поместья вдов – в среднем 5 обеж (с исключением для представительниц знатных фамилий). Эти нормы не были регламентированы и бытовали на уровне распространенной практики[314].

В ряде случаев прослеживается тенденция поддержания на должном уровне поместных окладов. Ф.И. Лазареву, владельцу поместья в 32,5 обжи, было придано еще 11 обеж, а Ф.И. Пушкину, имевшему до описания 19 обеж, – 10³²⁰. Они оба являлись дворовыми детьми боярскими «честных» фамилий. В значительном числе примеров прослеживается кратность окладов. Показателен пример И.К. Пелдюя Бровцына. Всего он с учетом придач владел поместьем в 20,5 обжи. Описание его поместья было сопровождено пометой «лишка за ним сверх явочного списка во всем поместье полобжи». По «указному» списку вместе со сделанными придачами не дошло 8 обеж в поместье Б.С. Сабурова и его детей (фактический размер – 52 обжи). Унаследовал от отца поместье Ф.Г. Сназин Микулин. Всего за ним по описанию конца 1530-х гг. числилось 41,5 обжи (в итоговом описании была допущена ошибка – 42 обжи), и «переходит за ним и з придачею в пустых обжах пол-2 обжи»[315].

Прямое упоминание о фиксированном поместном окладе содержится в челобитной торопецкого помещика Б. Чмутова Ачкасова. «Жалованье» его отца составляло 20 обеж. Это был достаточный размер для несения службы, поэтому у «смотрения» ему было отказано в «придачах». Фактический размер поместья Чмутова Ачкасова составлял 22,5 обжи. Именно этот надел был оставлен за ним во время проведения писцовой переписи[316].