«Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв.

В Деревской пятине полными тезками были прежний владелец земли житий Алексей Васильев Квашнин, встречавший в 1476 г. великого князя в Новгороде, и «новый» помещик с тем же набором имени, отчества и фамилии, который принадлежал уже к старомосковскому боярскому роду. Его брату Михаилу Квашнину досталась «боярщина» Т. Квашнина сельцо Квашнино. Статус детей боярских, как правопреемников бояр, несколько раз использовался при заключении соглашений с Ливонским орденом и немецкими купцами, утверждавшихся новгородскими наместниками. В «докончаниях» крест целовали «новгородские бояре», набиравшиеся из местных помещиков[323]. Устранению чужеродности московских «сведенцев» во многом способствовало усвоение ими сложившихся здесь духовных традиций. В том числе принятие ими культов новгородских святых, а также налаживание связей с новгородскими монастырями и церквями[324]. Характерным показателем переориентации на новгородские ценности служит использование «москвичами» некоторых типичных для Новгорода до московского завоевания прозвищ и имен. Писцовое описание Шелонской пятины конца 30-х гг. XVI в. зафиксировало у помещика В.И. Колосова двух сыновей Казимирца и Короба. Сочетание двух этих прозвищ в кругу одной семьи было не случайно. В последние десятилетия новгородской независимости заметными персонами здесь были братья В. Казимир и Я. Короб. Тысяцкий, а затем посадник В.А. Казимир в 1456 г. «бился много» под Старой Руссой. В 1471 г. был одним из предводителей новгородцев в Шелонской битве, где попал в плен и был отправлен в заточение. В 1481 г. он был среди воевод, посланных во Псков. Вместе с братом Я. Коробом его «поимали» в том же 1481 г. Он, очевидно, был весьма популярен в Новгороде, позднее став прототипом былинного героя Василия Казимировича, известного среди сказителей Русского Севера[325]. Использование прозвищ этих братьев-посадников свидетельствует о сохранении памяти о них в среде новгородских детей боярских.

Сближение «москвичей» и «старых» бояр прослеживается в дворянских родословных. В челобитной, поданной в 80-х гг. XVII в. дворянами Савеловыми, прямо указывалось на их происхождение от новгородского боярина Ивана Кузьмича Савелкова. Его жена с сыном Гневашом якобы после опалы остались в «новгородских пределах; и Гневыш с детьми своими служили по Новугороду, и с того времени прозванием стали слыть и писатца Савеловы». Гневаш Савелов действительно упоминается в писцовых книгах, но его связь с упомянутым И.К. Савелковым выглядит маловероятной[326]. Не понимая сути происходивших в конце XV в. перемен, Матюшкины также удревняли время своего появления в Новгороде. В их родословной упоминается легенда о пожаловании поместья Евсевию (татарину Албаушу) и его детям князем Александром Невским. О выезде предка к Василию Темному и пожалованию ему поместий в Деревской пятине писали также Лихачевы[327].

Сближаясь с местным населением, усваивая его традиции, новгородские помещики одновременно отдалялись от представителей других служилых корпораций. В исторической литературе неоднократно отмечалось, что, несмотря на высокую численность (к середине XVI в. порядка 5500–6000 человек), помещики Северо-Запада не имели своих представителей в системе Государева двора. Дворовая тетрадь составлялась для городов «Московской земли». Высказанное М.П. Лукичевым и В.Д. Назаровым предположение о существовании аналогичных документов для Великого Новгорода (а также Казани, Смоленска и Нижнего Новгорода) не находит подтверждения в источниках, хотя для местных детей боярских и составлялись отдельные дворовые списки[328].

В течение нескольких десятилетий местная корпорация жила и развивалась в отрыве от основной массы служилых людей Московского государства[329]. Потомки дворовых за исключением нескольких фамилий постепенно сливались с городовыми детьми боярскими. Зачастую они служили с более низких окладов и невысоко котировались в служебном отношении. Величина поместного оклада помимо служебных характеристик («службой добр» или, наоборот, «худ») во многом зависела от имевшегося в распоряжении у служилых людей земельного фонда. В условиях земельного дефицита, в многодетных семьях, даже из числа наиболее знатных, нести службу зачастую приходилось с небольших наделов, довольствуясь скудными прирезками. У «родовитых» Пушкиных величина поместного оклада варьировалась в разные годы от 13 до 19,5 обжи на каждого достигшего служебной зрелости члена семьи[330].

Новгородская часть Тысячной книги содержит большое число имен городовых детей боярских, избранных для несения придворной службы. По Обонежской пятине тысячниками стали 7 дворовых и 10 городовых детей боярских, а по Пскову 37 и 25 соответственно. Всего же, по подсчетам А.П. Павлова, городовые дети боярские составили 37 % всех новгородских тысячников. Городовые дети боярские рано стали допускаться здесь к получению кормлений, в частности, наряду с дворовыми выполняли обязанности ямских дьяков[331].