«Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв.

В это время уже наметился разрыв между номинальными окладами, установленными в соответствии с «явчими списками» и фактическими размерами поместий. Многие помещики, которые должны были получить прибавки, так и не дождались их[317]. Стремление получить «придачи» ограничивалось специальными мерами. Согласно писцовой книге Шелонской пятины на «придаточные» обжи устанавливалась выплата дополнительного оброка «с обжи по алтыну» сверх обежной дани. В том числе и для «беспоместных» детей боярских, получавших запущенные участки. Другим «лукавством» было выделение в качестве «придач» освоенных самими помещиками починков (Бежецкая и Шелонская пятины). Излишняя хозяйственность за счет этого закрывала им путь для новых пожалований и, более того, приводила к дополнительному налогообложению. Эта мера приводила к определенной фиктивности придач. Обратной стороной процесса стало «утаивание» новоосвоенных земель, принявшее массовый характер. В писцовых книгах конца 1530-х гг. постоянно возникали отсылки к случаям искажения данных, приводимых помещиками во время явчих списков: «да им же вочтено в придачю старово их поместья, что не досказали за собою у смотренья по явчему списку», «да Посник да Иван сказали за собою у смотренья, что мати у них взяла из отцовского 7 поместья обеж, а Иванцу же з братом велино придати 6 обеж. И мати у них 7 обеж не взимала. А придача им не дана»[318].

Описание конца 1530-х гг. в очередной раз узаконило имеющиеся владения. Писцовые книги не зафиксировали ни одного случая конфискации «лишков», даже когда они превосходили имевшиеся поместные оклады. Все они были оформлены как «придачи». Вопрос с перераспределением земельного фонда был отложен на неопределенное время, что не способствовало решению назревшей проблемы, усугубленной моровым поветрием, затронувшим Новгородскую землю в 40-х гг. XVI в.

Согласно Летописцу начала царства, во время казанского похода 1552 г. «многу же несогласию бывшу в людех, дети боярские ноугородцы… биют челом, что им невозможно столко будучи на Коломне на службе от весны, а иным за царем ходящим и на боих бывших да толику долготу пути идти, а там на много время стояти». Это заявление едва не привело к срыву похода. Сохранились имена нескольких десятков казанских «нетчиков» – помещиков, которые не смогли явиться на службу. Все они лишились своих поместий, которые были возвращены некоторым из них спустя несколько лет. Разбирательства показали, что некоторые «нетчики» были не в состоянии нести службу. Поместье М.М. Палицына было «все пусто и лесом поросло, от голоду и от лихого поветрея и от податей»[319]. В писцовых книгах встречаются помещики, служившие с минимальных земельных наделов.

Другой серьезной проблемой была обособленность новгородской корпорации. Ее состав окончательно сформировался в первое десятилетие XVI в. и в дальнейшем практически не пополнялся новыми лицами[320]. Это была самодостаточная структура, специализирующаяся на выполнении службы возле границ Новгородской земли, обладавшая собственной элитой, производившая внутри себя перераспределение имеющихся земельных ресурсов. Будучи собранными вместе (на добровольной или полупринудительной основе) из разных частей страны, а здесь были представлены выходцы из практически всех территорий, имевших служилое землевладение, включая Устюжну (Дементьев, Негановские) и недавно присоединенные Ярославское (Трусовы Воробьины, Огалины, возможно, также Малыгины, не говоря уже о представителях самого ярославского княжеского дома) и Тверское княжества (Сназины[321], князья Селеховские, Ростопчины[322], Костюрины, возможно, Оплечуевы), помещики северо-западных уездов быстро обрели новую идентичность. В некотором смысле они, унаследовав земли новгородских бояр, стали их наследниками, чему способствовала политика московского правительства при первых испомещениях.