«Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв.

Число литовских переселенцев существенно возросло после выезда на русскую службу князя М.Л. Глинского и присоединения Смоленской земли. «Смольнянами» в писцовой книге начала 1540-х гг. были названы С. Евсевьев, В. Мачехин, Алексеевы, Коверзины, Б.Е. Ходнев, Петлины, И. Чечетов, Я.Ю. Коробов, И. Савин, С. Черный, К. Мачалов. Кроме того, можайским поместьем владел «литвин» А. Бородин[382]. Этими именами не исчерпывалось число местных землевладельцев, имевших «литовское» происхождение. Смоленскими переселенцами были ближайшие родственники и однофамильцы названных лиц. К «литве дворовой» принадлежали А. Александров, князь С. Коркодинов, Басины, П. Маринин, Жидовиновы, Лоевы, Михалчуковы, Жабины[383]. Из жалованной грамоты, выданной в 1515 г. П.Г. Маринину, выясняется, что его поместье «было за князем за Александром за княж Ивановым сыном Мамаевым». Вероятно «литовское» происхождение и некоторых других лиц[384].

«Литва дворовая» – особая группа в составе Государева двора, очевидно, вплоть до середины XVI в. служила по отдельному списку и не была связана с какой-либо определенной территориальной корпорацией[385]. Ее представители были разбросаны по разным уездам. Д.П. Бакин, выходец из смоленской боярской фамилии, в 1526 г. был известен как помещик в подмосковном Радонеже. Его брат Борис в Дворовой тетради был записан по Костроме[386].

Показательна духовная грамота 1535 г. медынской вотчинницы Марии, вдовы литовского выходца Д. Мирославича. Приказчиками по этому завещанию выступали В.О. Коптев и А.И. Александров, послухом М.В. Пивов. Все они принадлежали к числу «литвы дворовой». А.И. Александров и В.О. Коптев в Дворовой тетради были записаны по Можайску, а сыновья М.В. Пивова – по Ярославлю. Несмотря на расстояния, они продолжали поддерживать между собой тесные связи[387].

Значительное число можайских помещиков и их ближайших родственников в Дворовой тетради было записано в списке литвы дворовой по Медыни: Бокеевы, И.Т. Татаров, А.Ф. Первенцов, Свитины, а также Ж.А. Бородин. Скорее всего, к ним принадлежали также братья Спиридоновы[388].

«Литва дворовая» как отдельная группа появилась в составе Государева двора, скорее всего, только после перехода князя М.Л. Глинского (1508 г.). Многочисленные выходцы из Великого княжества Литовского, оказавшиеся добровольно или по принуждению на московской службе, раньше этого времени не входили в состав этой категории, хотя, вероятно, и получали в некоторых случаях «дворовый» статус в индивидуальном порядке. Не фигурировали в этом качестве князья Кропоткины, потомки мелких смоленских князей, очутившиеся на московской службе в самом начале XVI в., а также потомки вяземских бояр.

Многие из литовских выходцев не были представлены в Дворовой тетради и, вероятно, служили с «городом». Социальный состав «литвы дворовой» был неоднороден. По оценке М.М. Крома, к числу первостатейной смоленской знати принадлежали Басины, Бакины, Жабины и Коптевы. Менее заметны по своему положению были Бородины, Маринины, Лоевы, Михалчуковы и Татаровы. Провинциальными служилыми людьми были Юсовы[389].

В этом ряду встречается также Яков Исаков Новокрещеного. В писцовой книге 1540-х гг. он вместе с сыном Мурзой упоминался под фамилией Жидовинов. Учитывая сочетание фамилии, характерного имени и отчества, стоит предположить, что по своему происхождению он был евреем, попавшим в плен во время русско-литовских войн и после крещения получившим возможность перейти на положение сына боярского[390].

При отборе выходцев из Великого княжества Литовского в состав Государева двора московское правительство, таким образом, обращало небольшое внимание на их происхождение и прежние заслуги. Значительное число первостатейных смоленских боярских фамилий, оказавшихся на московской службе, не получило статус дворовых детей боярских. Среди «литвы дворовой» в большей степени были представлены слуги и попутчики князя М.Л. Глинского вне зависимости от их происхождения, чем многочисленные переселенцы из новоприсоединенных уездов.

Возможно, московское правительство сознательно разграничивало статус смоленских переселенцев разного времени. В писцовой книге начала 1540-х гг. выделялась компактная группа «смольнян». Определение «смолянин» встречалось в одном из актов Симонова монастыря. «Смоляне» были зафиксированы в росписи сошных окладов 1542/43 г. в радонежских волостях. «Смольнянин» А.С. Беликов встречался в актах этого же времени Переяславского уезда[391]. Эти «смоляне», вероятно, принадлежали ко второй волне «выводов» (1524 г.). По своему положению они заметно отличались от переселенцев более раннего времени. Никто из них не попал в число «литвы дворовой». Смоленский выходец П.П. Маринин, отец которого получил можайское поместье еще в 1515 г., напротив, был известен можайской рубрике Дворовой тетради. Другой представитель смоленского боярства – А. Бородин в тексте писцовой книги фигурировал как «литвин». Его сын Ждан числился в составе «литвы дворовой»[392].