Книга 3. Письма. Творения гимнографические. Эпиграммы. Слова

Итак, этот соименник Богоявления[2056], благожелательно приняв племянника, облобызал его и привел под благословение к тому, кто носил имя дара церковного[2057]. А сей ярко горящий огнь благочестия, увидев пророческим оком образованность юноши и пригодность его к восприятию добродетели, благословил его и приказал ради юного возраста поместить в близлежащий к обители детский приют, чтобы общался он со сверстниками и наставлялся в изучении наук. Дети нарочно были поселены великим [Феодором] в здании неподалеку от монастыря во избежание возникающего от них для аскетов беспокойства: так он пекся [Col. 872] о них как наилучший попечитель о душах. Таким образом, стал [отрок] продвигаться в мудрости, возрасте и благодати, всегда отвращаясь от игр сверстников, ибо был он с малолетства очень опытен и сдержан. Ведь вышний Промысл, благоволивший увенчивать смертных различными дарованиями, дарует каждому свой собственный, как правило, соответствующий нам нрав, к уразумению видящих; как сказал один мудрец: «Наряд и поступь мужа, как и смех его, оповещают о его характере»[2058].

Когда же с возрастом он очень талантливо и трудолюбиво освоил вводные науки, надлежало ему наконец овладеть и грамматикой настолько, чтобы правильно писать. И ее он также усвоил, став самым толковым скорописцем благодаря природной хваткости, благодаря которой обыкновенно многие достигают в подобном деле особенных успехов. Затем, вскоре обнаружив для многих опытность своего обращения ко Христу, вызывал он всеобщее удивление; ежедневно возделываемый подле общего руководителя[2059] плугом заповедей на поле души, он стал приносить разнообразные плоды добродетели. Вступая прежде всех сверстников во святой храм Божий, где они размещались[2060], и выходя последним, приклоняя со вниманием слух к рассказам святых отцов и постоянно читая их жития, стал он в конце концов просвещаться, восходя к познанию наилучшего. Ибо как причина [роста] растения – полив, а для поддержания огня – обилие дров, так основанием для подчиненных в каком ни возьми отношении оказывается попечение управляющих.

Так, превратившись из безбородого [отрока] в мужа и достигнув окончания несовершенного возраста, он, стремясь побороть помышление плоти, выступающее против закона духа, облекся одеянием спасения, будучи пострижен собственноручно блаженным отцом нашим исповедником Феодором и украсившись таким образом ангельским ликом монахов.

Ибо надлежало, чтобы они вдвоем совершили многое ради более полного уподобления пречистому Христу Богу нашему и чтобы подле этого удивительного борца родился бы словно другой Тимофей подле Павла, дабы и через них, как и через тех, таким же образом распространялось наше Благовествование. Ведь сей всеблаженный отец предал всего себя воле Феодора, будучи как бы неким человеком без воли, предоставившим всё ему и далеко отстранившимся от собственных желаний. Не только по отношению к нему, но и к окружающим, малым и великим, являл он такую же сговорчивость и послушание: казалось, он сделал себя для всех в страхе Божием как бы бездушной статуей. Он жил, не совершая ничего из [дел] кичливости и зависти, гнева, ярости и ненависти, так что даже подвизавшиеся вместе с ним [Col. 873] поражались тому, что он делал явно, предоставляя им великие свидетельства о себе как человеке смиренном.

Ведь вожделение благочестия не дает насытиться душе, охваченной рвением: добавляя огонь к огню и томление к томлению, разжигает оно возлюбившего и делает его неподатливым ни на что [дурное]. Кто больше него возлюбил добродетель, обретя превосходным разумом обогащающее смирение и высотой смирения – простоту разума? Кто воспитал чувства настолько хорошо, что приготовил их любомудрствовать о сверхчувственном более, чем о чувственном? Кто, впрягши, как я думаю, наилучшим образом разумение с мужеством, уготовил себе мчаться, если выразиться словами поэта, «на лидийской колеснице»?[2061] Как разумный эконом или как верный раб, он разделял в благочестии пользу двояко, как для плоти, так и для духа.

Качество воздержания, трезвость бдения, высшую степень молитвы, просвещение слез – кто прошел хотя бы через одно из этого так, как он через всё? Из первого он приобрел целомудрие, из второго – созерцание, из третьего – сокрушение, из четвертого – освящение непорочностью. Потому он, как Соломон, смеху сказал «погрешение» (см. Еккл. 2:2), а прочие радости тела назвал скорбью, не наслаждаясь ни одним из мнимых удовольствий века сего. Ибо, посредством бесстрастия крепко навесив страх Божий, как замки, на трехчастную душу, он не позволял страстным порывам похитить при посредстве чувств богатство духа. Потому был он совершенно непреклонен, устремляясь лишь к поистине желанному. И не было, чтобы сказать вкратце, вовсе ничего, в чем он, как сказал некий мудрец, не превзошел бы всех.