Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Автором статьи, содержавшей это невероятное открытие, стал аспирант-литературовед из Вильнюсского университета по имени Эммануэль Зингерис. Норич, новый директор ИВО, несколькими месяцами раньше встречался с ним на конференции в Варшаве, тогда Зингерис сообщил ему, что обнаружил в Вильнюсе несколько еврейских книг. После чего молодой человек загадочно добавил: «Мне кажется, у вас есть все основания посетить наш город». Вот только 20 750 томов — это вовсе не «несколько книг».

Норич связался с Зингерисом, и тот пригласил его приехать в Вильнюс в марте 1989 года на учредительную конференцию Литовского общества еврейской культуры. При объявленной Горбачевым гласности евреи получили возможность создавать собственные общества и организации — после сорока пяти лет запрета на публичную еврейскую жизнь. Зингерис бросил учебу в университете ради того, чтобы стать первым президентом Общества еврейской культуры, а также стал директором заново созданного Еврейского музея, возрожденного после ликвидации в 1949 году[512].

На первом заседании конференции общества председатель объявил, что на ней присутствует директор ИВО, «со времен войны находящегося в Нью-Йорке», тем самым как бы провозглашая возвращение духа довоенной Вильны. ИВО возвращался в Вильну. Сорокалетний кошмар завершился.

Помимо участия в конференции, Норич, которого сопровождал старший архивариус ИВО, посетил Книжную палату и встретился с ее директором Алгимантасом Лукошюнасом, учеником Антанаса Ульписа. Едва оба директора успели обменяться любезностями, как один из сотрудников вкатил в кабинет тележку, нагруженную пятью бумажными мешками, перевязанными бечевкой. Сотрудник их развязал, вытащил документы, написанные еврейскими буквами. Норич и архивариус лишились дара речи. На многих из документов стоял штамп ИВО.

Норич был взволнован и глубоко тронут. В статье Зингериса говорилось о книгах, но не о документах. Пока сотрудник распаковывал мешки, Норичу показалось, что он совершает стремительное странствие во времени. В первую секунду он оказался в 1933 году, в момент открытия здания ИВО на улице Вивульского, в следующий — в 1943-м, когда документы разбирали под суровыми взглядами немцев, потом перенесся в ту минуту, когда документы достали на свет после освобождения, и, наконец, в тот час, когда сотрудники НКВД вынесли их из Еврейского музея. Он подумал о покойном Максе Вайнрайхе, о Дине Абрамович, дожидавшейся в Нью-Йорке, об Авроме Суцкевере в Тель-Авиве.

Выйдя из Книжной палаты, Норич направился к дому 18 по улице Вивульского, дабы отдать дань уважения Вайнрайху и «бумажной бригаде». После его возвращения в Нью-Йорк новость об открытии сразу облетела весь мир. The New York Times с оптимизмом писала: «Это история похищенного книжного собрания, которое вот-вот будет возвращена хозяевам, — что до последнего времени казалось невозможным»[513].

Во второй приезд Норича в Вильнюс Лукошюнас провел для него экскурсию по Книжной палате, включая костел Святого Георгия, и директор ИВО смог собственными глазами оценить все масштабы трагедии: покинутые свитки Торы лежали оголенными, а рядом с ними — груды рассыпающихся книг, напечатанных на кислотной бумаге, груды разрозненных газет на идише. Все это было красноречивым воплощением еврейской жизни, как при нацистах, так и при советской власти. Лукошюнас попытался добавить ложку меда в бочку дегтя и сказал, что создал отдел иудаики, который занимается каталогизацией материалов на идише и иврите. Назван он именем Матитяху Страшуна.

Но кто будет описывать находки? Для этого требовались образованные люди с познаниями в области еврейской истории и литературы — в стране, где вся научная работа в области иудаики сорок лет находилась под запретом. Лукошюнас взял на должность руководителя отдела шестидесятипятилетнюю пенсионерку Эсфирь Брамсон, выпускницу школы с преподаванием на идише имени Шолом-Алейхема в Каунасе — она окончила ее 20 июня 1941 года, за два дня до немецкого вторжения. Брамсон только что ушла с должности юриста в Министерстве лесной промышленности и рада была вновь погрузиться в чтение книг, которыми упивалась в молодости. Сдержанностью и серьезностью Брамсон очень походила на Дину Абрамович, вот только здоровьем была слабее и не столь уравновешенна. В отличие от Дины, она, еврейка, всю свою взрослую жизнь провела в Советском Союзе[514].